Образ шлюхи-уродца все еще стоял у него перед глазами, свежий, как только что полученная огнестрельная рана. Он уже давно перестал удивляться таинствам Дарящих Боль и Восторг. Он просто принял их причуды.

— Это мой мир, — сказал Шустек, — где я есть и что я есть — это одно и то же.

Тремалис никогда иначе и не думал.

* * *

Рив Тауни сидела на своей постели, кривясь в усмешке от того, с чем ей пришлось столкнуться этим днем… Она ходила в полицейский участок на Чикаго-авеню, чтобы получить у Дина Коновера список свидетелей и подозреваемых. Этот парень все время буквально раздевает ее глазами.

Пока Эйвен и Вик будут нести свое дежурство в инвалидных колясках, она собиралась кое с кем побеседовать. О Боже, как она хотела верить, что они действуют правильно, что они не совершают ужасную ошибку!

Но она понимала, что отступать теперь уже слишком поздно.

Просматривая поданные списки, она раскачивалась на стуле. Коновер поглаживал кобуру своего пистолета, как будто это должно было его возбудить. Потом он сказал, что ему нет необходимости носить бронежилет, потому что его кожу пули не пробивают.

Рив никак не могла понять, почему в этом деле так мало связного материала, хотя убийства продолжаются уже давно. Это было похоже на историю маньяка-убийцы Эда Гейна в Плейнфилде, штат Висконсин. Хотя весь город уместился бы на первых семи этажах любого здания в жилых кварталах Чикаго. Никто не мог уличить Гейна, даже когда он грабил свежие могилы убитых им женщин, чтобы отрезать соски их грудей, которые не успел отрезать для своей коллекции у еще живых. Потому что всем было наплевать друг на друга. Здесь было то же самое.

Интересно, думала она, сколько еще Болеутолитель будет продолжать свое грязное дело: пока не ошибется или пока не попадет под машину, или пока его не арестуют за что-то другое. Отец ее был полицейским; он участвовал в розыске Де Соузы, мальчика, в 1972 году. Преступник был по чистой случайности задержан в Миннесоте и рассказал шерифу обо всех деревьях, в которых замуровывал мальчиков. Де Соуза оказался одним из тринадцати обнаруженных потом трупов.

Суждено ли Эйвену или Вику встретить Болеутолителя? Смогут ли они использовать единственный элемент неожиданности, который дают им здоровые ноги? Поможет ли этот единственный козырь в молниеносной игре со смертью?

Смогут ли они убежать от того оружия, которое Болеутолитель выберет для них?

Она не знала. И не могла знать.

Глава 44

Хейд пересек Кларк-стрит на красный свет. В это позднее время в среду улицы все равно были пустынными.

Тишина и прелесть зимнего вечера принадлежали «наркам» и бродягам. Очарование зимнего вечера было отнято у него с грубой бесцеремонностью, с какой срывается золотая цепочка с шеи секретарши, неосторожно задержавшейся на работе до позднего вечера. Но в отличие от цепочки, которую потом шепотом предложат на продажу где-нибудь в темном переулке, вечер никто не вернет.

Этот вечер получат разве что члены уличных банд, сошедшиеся в лунном свете для крутой разборки, когда свет луны и звезд отражается в каждом лезвии.

Скоро для него тоже все кончится. Жертвы уже не боятся смерти. Пусть этот глупый город останется тем, кто принимает наркотики, но не пережил ни одного дня, когда его мучила бы дикая боль. Жуликам и лжецам с крепкими ногами, которые промышляют в поездах надземки, вместо того, чтобы заниматься честным бизнесом.

Нет, Хейд пойдет по стопам своего Отца. «Пусть меня распнут на скульптуре Миро», — заговорщицки прошептал он про себя. Он рассматривал статую, расположившуюся в нише «Брунсвик-билдинга» на Вашингтон-авеню и больше напоминавшую какого-то причудливого монстра, чем крест, что, однако, не отвратило его от идеи быть распятым на ней. Его идеи и идеи Отца, точнее, той части Отца, которая жила внутри Хейда и направляла его.

Хейд повернул в сторону площади и направился к скульптуре Пикассо. Кому-то могло прийти в голову, что во взаимном расположении скульптур — «Женщины» Миро и «Головы Женщины» Пикассо — смотрящих друг на друга, есть глубокий смысл. Одна из них напоминала шлюху, избитую сутенером, а другая — львицу-мутанта. «А ведь ты могла быть моей шлюхой», мысленно обратился он к скульптуре Миро, прикоснувшись к воображаемой шляпе.

Отец всегда находил забавными такие шутки Хейда. А Хейд, как и при жизни Отца, до сих пор пытался произвести на него впечатление, сделать ему приятное.

Июль 1965 года.

Фрэнсис Мадсен, когда двое мужчин одновременно мочатся в одну посудину, в этом нет ничего дурного. Не дергайся, мальчик мой.

Это всего лишь тело, плоть.

Это плоть моей плоти.

Прикоснись к нему, Фрэнсис. Давай же.

Это мое тело, предаю его тебе.

Вот видишь, сынок. Теперь ты по-настоящему начинаешь взрослеть.