Ты хочешь бежать, выть и кричать, сказать им, что ты еще не готов, ты просто не тот, кто для этого избран.

Ты бесклановый мальчик с северной фермы. Ты ничто.

Огонь, который должен согреть тебя изнутри и снаружи, лишь пугает, потому что тебе прекрасно известно, какой вред может причинить огонь.

Но ты продолжаешь идти вперед, тебя не заставляют, ты не сопротивляешься и не сражаешься. Ты просто делаешь то, что говорят, одетый в золотое и красное, потому что ты слаб, а они сильны, и они сказали тебе, обещали, что это сделает сильным и тебя. И где-то в глубине души ты не хочешь их разочаровать. Пусть даже…

Пусть даже.

– Кахан Дю-Нахири. – Она смотрит на тебя, ее глаза почти скрыты под маской. Знает ли она? Знает ли, что ты думаешь на самом деле? – Ты здесь перед Зориром, чтобы получить благословения бога.

– Благословения бога, – повторяют сто голосов.

– Встань передо мной на колени.

Слабое давление на твои плечи заставляет тебя опуститься на колени.

– Ты принимаешь Зорира внутрь? Будешь ли ты верным Зориру? Будешь ли стойким и преданным, ведь в противном случае огонь уничтожит тебя изнутри? – Ты киваешь. – Произнеси слова, Кахан Дю-Нахири.

И как ты можешь? Как сможешь, если они лживы, когда ты в смятении, когда все подвергаешь сомнению. И хотя твои мысли таковы, язык тебя предает.

– Я принимаю Зорира, – говоришь ты, – и пусть мой язык превратится в пепел, если я лгу.

Ты ждешь, ждешь, что это произойдет, когда произносишь слова, ведь ты в них не веришь, но ничего не происходит.

Лишь сотня голосов повторяет:

– И пусть мой язык превратится в пепел.

– Открой рот, Кахан Дю-Нахири, – говорит Скиа-Рэй.

Монах подходит к тебе сзади и отводит назад твою голову.

Монахи крепко держат тебя за руки, и ты чувствуешь, как тобой овладевает паника.

– Прими кровь Зорира! – кричит Сарадис.

И ты напрягаешься. Уже слишком поздно останавливаться. Слишком поздно сопротивляться. Холодная каменная чаша придавливает твою губу к нижним зубам. Сначала ты чувствуешь вкус крови. Затем горечь, которая вызывает тошноту во всем твоем теле, ты начинаешь извиваться, пытаясь вырваться.

– Пей! Пей кровь Зорира!

У тебя все горит, вот оно, ты платишь цену за вероломство, твой язык превращается в пепел.

Ты хочешь выплюнуть жидкость, но рука зажимает тебе рот. Другая вцепляется в нос. У тебя нет выбора. У тебя нет выбора, и мир начинает растворяться в красном и оранжевом, приходит огонь, огонь приходит, и ты в его центре.

Ты центр.

– Он приведет к нам Зорира! – кричит Сарадис. – И мир будет гореть!

Ты огонь. Ты.

<p>29</p>

– Кахан!

Он услышал свое имя. У него отчаянно болела голова.

– Кахан! Не оставляй меня здесь! – Вода у него во рту, он попытался ее проглотить, но у него не получилось. Он закашлялся, начал задыхаться. – О, спасибо, Ранья! Ты жив!

Он открыл рот, чтобы заговорить.

Юдинни, прижав тыкву к его губам, попыталась залить ему в рот еще воды. Он посмотрел на руку, собираясь ее остановить, и увидел, что она накрыта большим листом.

– Что? – Он снова закашлялся, и боль пронзила его тело. – Что это такое? – Он посмотрел на свою руку.

Там не один лист, их много, и вместе они образовали уродливую перчатку.

– Ну, когда ты потерял сознание…

– Я потерял сознание? Надолго?

– Сейчас такое же время, какое было вчера, когда ты потерял сознание.

Он попытался понять смысл ее слов, но у него не получилось.

– Не говори загадками, монашка.

– Прошел полный цикл света и темноты.

Он не видел неба.

Они находились внутри какого-то сооружения.

– Где мы?

– Я построила хижину из сломанных веток и палой листвы.

Он собрался сделать ей замечание, но она тряхнула головой, и шипы ее волос смешно зашевелились.

– Я не потревожила лес, в точности как ты мне велел. Просто собрала то, что валялось на земле, и использовала.

Кахан сел.

Его рука двигалась внутри перчатки из листвы и казалась неприятно скользкой.

– У тебя раздулась рука, – сказала Юдинни, – я вспомнила всебальзам, которым ты меня лечил, и сделала мазь из листьев, которые нашла у тебя в мешке. Но мазь не держалась на руке. Тогда я нашла еще листьев, чтобы сделать из них перчатку. Я помню, что ты запретил мне ходить одной, но мне требовалось отыскать еще листьев и грибов. Для всебальзама.

Он медленно приподнял перчатку из листьев и увидел, что его рука покрыта пастой всебальзама. И она больше не была распухшей.

– Ты пошла в лес одна, ради меня?

– Ну, мне совсем не хотелось возвращаться в Харн без тебя. К тому же меня охранял Сегур. – Она улыбнулась. – Если честно, с гарауром проще иметь дело, чем с тобой…

Кахан посмотрел на руку, покрытую всебальзамом.

– Спасибо тебе, Юдинни, – сказал он.

– Что такое отвратительный вкус и онемение во рту, когда речь идет о друзьях, верно? – Она улыбнулась. – Полагаю, что мы потеряли ребенка. Прошел целый день.

Он немного подумал и покачал головой. Мир вращался и деформировался. Он сделал вдох и дождался, когда все снова приобретет нормальный вид.

– Может быть, да, может быть, нет, – сказал Кахан. – Возможно, лес посчитал, что мы слишком быстро догнали мальчика, и вмешался.