Читаем Богач, бедняк полностью

В какой-то степени он завидовал брату. Томас жил, как ему хотелось, не считаясь ни с чьим мнением. У него был настоящий талант – жестокость. Его боялись и ненавидели, и, уж конечно, никто не любил, зато его не мучили сомнения, какой надеть галстук или как отвечать на уроке английского языка. Он был цельной натурой и уж если что-либо делал, то предварительно не занимался мучительным самокопанием, взвешивая каждый шаг.

Что же до сестры – она красавица, гораздо красивее многих кинозвезд, которых он видел на экране, и это дар, которого вполне может хватить надолго.

– Гусь замечательный, пап, – сказал Рудольф, зная, что отец ждет от него комплимента. – Удался на славу. – И хотя он съел уже больше, чем хотел, все же протянул тарелку за добавкой, постаравшись не сморщиться при виде следующего огромного куска, который положил ему отец.

Гретхен ела молча. «Когда сказать им, как выбрать самый подходящий момент?» – думала она. В пятницу ее вызвал к себе начальник отдела мистер Хатченс и после небольшой вступительной речи о том, какой она хороший и добросовестный работник, сообщил, что получил приказ уволить ее и еще одну девушку. Он сказал, что ходил к управляющему и протестовал, но, к сожалению, это ничего не дало. Управляющий сказал, что в связи с окончанием войны в Европе сокращаются правительственные контракты. В производстве ожидается спад, и они вынуждены экономить на штатах. Гретхен и та, другая, девушка были приняты на работу последними и, естественно, первыми подлежали увольнению. Мистер Хатченс очень волновался, говоря ей все это. Даже достал платок и несколько раз трубно высморкался, как бы доказывая, что он тут ни при чем. Три десятилетия работы с бумагами оставили на мистере Хатченсе свой след – он сам стал похож на бумагу, словно оплаченная квитанция, пролежавшая много лет на всякий случай, пожелтевшая, истрепавшаяся по краям. Волнение, звучавшее в его голосе, казалось таким же несовместимым с ним, как если бы слезы выступили на картотеке.

Гретхен пришлось утешать мистера Хатченса. Она сказала ему, что и не собиралась всю жизнь работать на заводе Бойлена и понимает, почему ее увольняют в первую очередь. Но она не сказала мистеру Хатченсу об истинной причине увольнения и чувствовала себя виноватой перед другой девушкой, которую принесли в жертву, чтобы замаскировать этот акт мести Тедди Бойлена.

Она еще не придумала, что будет делать, и намеревалась сказать об увольнении отцу, когда спланирует дальнейшую жизнь. Однако сегодня отец впервые вел себя как человек и, может быть, по окончании ужина, радуясь успехам одного ребенка, проявит снисхождение и к другому своему дитяти. «Значит, скажу за десертом», – решила Гретхен.

Ко дню рождения сына Джордах испек и торт. На сахарной глазури горело восемнадцать свечей – семнадцать и еще одна, чтобы Рудольф продолжал расти. Когда Аксель внес торт в комнату и все запели «С днем рождения, дорогой Рудольф», в дверь позвонили. Пение прервалось на полуслове. Звонок в доме Джордахов почти никогда не звенел. Никто не приходил к ним в гости, а почтальон опускал почту в прорезь в дверях.

– Кто это, черт побери?! – недовольно проворчал Джордах. Он враждебно реагировал на любые неожиданности, словно за ними обязательно крылись неприятности.

– Пойду посмотрю, – сказала Гретхен, уверенная, что внизу у двери стоит Бойлен, а за ним припаркованный «бьюик». От него всего можно ожидать.

Она побежала вниз по лестнице, а Рудольф тем временем задул свечи. Гретхен была рада, что принарядилась ради Рудольфа и уложила утром волосы. Пусть Тедди Бойлен погорюет о той, которую он больше никогда не получит.

Открыв дверь, она увидела двух мужчин. Она знала обоих. Мистер Тинкер работал на заводе Бойлена, а его брата-священника, краснолицего толстяка, похожего на портового грузчика, по ошибке выбравшего не ту профессию, знал весь город.

– Добрый день, мисс Джордах, – сказал Тинкер, снимая шляпу. Голос у него был плаксивый, а лицо с обвислыми щеками так вытянулось от огорчения, что можно было подумать, будто он обнаружил в бухгалтерских книгах страшную ошибку.

– Здравствуйте, мистер Тинкер. Здравствуйте, святой отец, – поздоровалась Гретхен.

– Надеюсь, мы вам не помешали? – Голос Тинкера звучал торжественно и громогласно, солиднее, чем голос его посвященного в духовный сан брата. – Нам необходимо поговорить с вашим отцом по очень важному делу. Он дома?

– Да, проходите… – сказала Гретхен. – Мы, правда, сейчас ужинаем, но…

– Не будете ли вы так добры попросить его спуститься, дитя мое? – обратился к ней священник. Он производил впечатление человека, внушающего доверие женщинам. – У нас крайне важное к нему дело.

– Я сейчас его позову, – сказала Гретхен.

Мужчины вошли в темную прихожую и быстро закрыли за собой дверь, словно боялись, что их увидят с улицы. Гретхен зажгла свет. Как-то нехорошо оставлять двух мужчин в темноте. Она побежала вверх по лестнице, чувствуя, что братья Тинкер смотрят на ее ноги.

Рудольф разрезал торт, когда она вошла в общую комнату. Все вопросительно взглянули на нее.