Конечности распухали, животы раздувались, кожа обтягивала лицо, глаза западали, десны кровоточили, зубы от недоедания увеличивались, кожа покрывалась язвами.

Пальцы коченели и отказывались распрямляться. Дети со сморщенными лицами напоминали стариков, а старики походили на живых мертвецов. Голод лишал молодых молодости. Дети, оставшиеся в одночасье сиротами, бродили по улицам безжизненными тенями в поисках еды. Страшный голод и мороз отнимали у людей все силы. Люди слабели, падали в обмороки. Любое движение причиняло боль. Даже процесс пережевывания пищи становился невыносимым.

Проще было лежать в кровати, чем вставать и отправляться на поиски еды. Но люди вставали, у них не было выбора, ибо они понимали, что если не сделают это, то не встанут больше никогда. Обессиленные и замерзшие, люди не переодевались и месяцами ходили в одном и том же. Была еще одна зловещая причина, по которой люди не переодевались. Лидия Гинзбург описала это так:

Оно ушло в глубину, замурованное одеждой, и там, в глубине, изменялось, перерождалось. Человек знал, что оно становится страшным.

Смерть в замерзшем городе

К концу сентября кончился керосин для домашних примусов. Угля и мазута было недостаточно для того, чтобы обеспечить топливом жилые дома. Электроснабжение осуществлялось нерегулярно, по часу-два в день. Пользование бытовыми электроприборами было запрещено. Наблюдение за тем, чтобы жители многоквартирных домов соблюдали этот запрет, было возложено на управдомов. Квартиры выстуживались, на стенах появлялась изморозь, часы переставали ходить, поскольку у них замерзали стрелки. Зимы в Ленинграде нередко бывают суровыми, однако зима 1941/42 г. выдалась особенно лютой. Деревянные заборы разбирались на дрова, с кладбищ воровали деревянные кресты. После того как полностью иссякли запасы дров на улице, люди стали жечь в печках мебель и книги – сегодня ножка от стула, завтра половая доска, на следующий день первый том «Анны Карениной», и вся семья сбивалась в кучку вокруг единственного источника тепла, страстно желая, чтобы его хватило надолго. Вскоре отчаявшиеся люди нашли для книг другое применение: вырванные страницы размачивались в воде и съедались.

Люди стали умирать в большом количестве. В январе 1942 г. ежедневно умирало 3000 человек – по крайней мере, именно такие цифры были известны властям. По некоторым оценкам, в самые холодные месяцы истинное количество умерших приближалось к 20 000 в день. Один из жителей города записал в своем дневнике, что смерть пожинала богатый урожай. Умирало так много людей, что было просто невозможно их погребать. Однако смерть близкого человека, особенно если она случалась в начале месяца, имела, как это ни страшно сказать, и свои положительные стороны: продовольственные карточки умершего оставались действительны до конца месяца, поэтому никто не спешил докладывать о смерти супруга или родственника. Тех, кто был на грани смерти к концу месяца, заставляли продержаться еще несколько дней. Один человек, переживший блокаду, честно признался: «Мои родители умирали у меня на глазах. Я прекрасно понимал, что они голодают, но думал в первую очередь о том, как получить их хлеб, а не о том, чтобы они остались в живых». И затем с леденящей душу откровенностью он добавил: «И родители это сознавали». Ему вторит Лидия Гинзбург: «Скажут: связи любви и крови облегчают жертву. Нет, это гораздо сложнее… уже трудно было отличить любовь от ненависти».

Вид человека, везущего на кладбище на санках тело, завернутое в одеяло, скатерть или занавеску, стал обычным делом. Очень часто на санках можно было увидеть крошечный труп ребенка, грудного младенца. У ворот кладбища обессиленные люди встречали других, проделавших тот же самый скорбный путь. Мертвых укладывали рядами, однако могильщики не могли копать могилы: земля промерзла насквозь, а им, таким же изголодавшимся, не хватало сил для изнурительной работы. Гробов не было: все дерево использовали в качестве топлива.

Дворы больниц были «завалены горами трупов, посиневших, изможденных, жутких», пишет один очевидец. Наконец экскаваторы стали копать глубокие рвы для массового захоронения умерших. Вскоре эти экскаваторы остались единственными машинами, которые можно было увидеть на улицах города. Не было больше ни автомобилей, ни трамваев, ни автобусов, которые все до одного были реквизированы для Дороги жизни. Жизнь в городе остановилась.