Читаем Бледный король полностью

– Зачем, по-твоему, покупают страховку?

– Дайте вы ему договорить.

– Теперь это не просто скучный разговор, а еще и депрессивный.

– Смерть гражданства не обошлась без постпроизводственного капитализма. Но не обошлась и без страха крошечности, смерти и того, что все горит.

– Чую тут в корне всего Руссо – так же, как перед этим ты говорил о де Токвиле.

– И Девитт, как обычно, меня опережает. Пожалуй, все действительно началось с Руссо, Великой хартии вольностей и Французской революции. Этот акцент на человека как индивидуальность, на индивидуальные права и полномочия – вместо индивидуальных обязанностей. Но корпорации, маркетинг, пиар и создание желания и потребности подпитывать маниакальное производство, то, как современная реклама и маркетинг соблазняют индивидуальность, льстя всем ее психическим иллюзиям, благодаря которым мы уклоняемся от ужаса перед личной крошечностью и бренностью, подпитывают иллюзию, будто индивидуальность – пуп земли, самое важное на свете, – я здесь имею в виду индивидуальную индивидуальность, простого человека, который смотрит телевизор или слушает радио, или листает глянцевый журнал, или видит билборд, или каким-нибудь еще из миллиона способов вступает в контакт с большой ложью «Берсон-Марстеллера» или «Саачи и Саачи», будто это он – дерево, будто его первейшая обязанность – собственное счастье, будто все остальные – большая серая абстрактная масса, из которой надо выделиться, если хочешь жить, быть индивидуальностью, быть счастливым.

– Делать свое дело.

– Моя хата с краю.

– Стряхнуть оковы авторитетов и конформизма, авторитарного конформизма.

– Боюсь, мне сегодня еще понадобится думать головой, что вы делаете.

– Ну значит, все-таки больше шестидесятые, чем Французская революция.

– Но если я понимаю тезис Девитта, перелом настал в шестидесятых, когда бунт против конформизма стал модным, позой, способом выпендриться перед другими в твоем поколении, кого хотелось впечатлить, с кем хотелось слиться.

– Не говоря уже – переспать.

– Потому что как только это становится не просто порывом души, а модой, тогда-то и могут вступить корпорации с их рекламщиками и укреплять все это, соблазнять этим людей, чтобы они покупали все то, что корпорации производят.

– Первыми были «Севен-Ап», их психоделический «Сержант Пеппер», пацаны с бачками и «Не-Кола».

– Но погодите. Бунт шестидесятых во многом противостоял корпорациям и военно-промышленному комплексу.

– Человеку в сером фланелевом костюме.

– Что вообще такое «серый фланелевый костюм»? Кто-нибудь видел кого-нибудь в сером фланелевом костюме? [70]

– Мой единственный фланелевый костюм – из «Пи-Джей».

– Мистер Гленденнинг там, случаем, не уснул?

– Какой-то он ужасно бледный.

– Блин, в темноте все выглядят бледными.

– Я хочу сказать, есть ли более тотальный символ конформизма и хождения строем, чем корпорация? Конвейерные линии, отмечать часы работы, подниматься по лестнице в угловой кабинет? Вот ты, Гейнс, проводил аудит в «Рейберн-Траппе». Там даже подтереться нельзя без программного доклада.

– Но мы говорим не о внутренних реалиях корпорации. Мы говорим о лице и голосе, которые рекламщики корпораций начинают применять в конце шестидесятых, чтобы уговорить потребителя, будто ему нужен всякий хлам. Этот голос начинает вещать, что психика потребителя скована конформизмом, а чтобы из конформизма вырваться, надо не что-то делать, а что-то покупать. Покупку определенного бренда одежды, газировки, машины или галстука приравняли к жесту той же идеологической значимости, что и борода или протест против войны.

– Сигареты «Вирджиния Слимс» и феминистки.

– «Алка-Зельтцер».

– По-моему, я где-то пропустил связь с той темой про «я умру».

– По-моему, Стюарт видит корни перехода от производственной модели американской демократии к чему-то вроде потребительской модели, где корпоративное производство зависит от командного подхода, тогда как быть потребителем – дело одинокое. Что мы из граждан производящих превращаемся в граждан потребляющих.

– Вы просто подождите еще шестнадцать кварталов до 84-го. Просто подождите приливной волны рекламы и пиара, продвигающих какой-нибудь корпоративный продукт как способ сбежать от серых тоталитаризмов оруэлловского настоящего.

– Как покупка той, а не этой пишущей машинки ослабит контроль правительства?

– Через пару лет и правительства не будет, как вы не понимаете?

– И пишущих машинок не будет. У всех будут клавиатуры, подключенные к какому-нибудь центральному компьютеру, и даже бумага больше не понадобится.

– Офис без бумаги.

– Кому тогда будет нужен наш Стью?