Читаем Бледный король полностью

Помню, как наконец-таки вышло солнце – хотя впоследствии оказалось, что это лишь передышка, или «око» в системе бури, и спустя два дня нас ждала еще более суровая зимняя погода. Везде лежали сугробы в метр и выше – намного выше там, где высокоскоростные уборщики расчищали улицы, образуя на обочинах исполинские заносы, и, чтобы попасть на тротуар приходилось проходить через этакий туннель или неф, а затем барахтаться у каждого участка, где хозяину не хватало гражданской ответственности, чтобы разгрести снег. Я ходил в расклешенных зеленых брюках из вельвета, чьи штанины скоро подтянул чуть ли не до коленей, а в тяжелые «тимберленды» – непригодные, как я выяснил, для скольжения, – набился снег. Сияло так, что смотреть больно. Чуть ли не полярная экспедиция. Иногда из-за сугробов приходилось выбираться через заносы обратно и идти прямо по проезжей части. Движение, по понятным причинам, было редкое. Улицы теперь больше напоминали каньоны с отвесными белыми стенами, высокие заносы и здания делового района за ними отбрасывали сложные тени с плоскими верхушками, что иногда складывались в гистограммы под ногами. Мне удалось доехать до Грант-парка, но не ближе. Река замерзла и скрылась под снегом, который туда пытались сбросить уборщики. Кстати, я понимаю, насколько сомнительно, что кому-то вне Чикаголенда еще интересно слушать про великую зимнюю метель 1979 года, но для меня это яркое, критическое время, воспоминания о котором необычно отчетливые и сфокусированные. Для меня эта запавшая в голову ясность – очередной признак четкого водораздела в осознании и направленности до и после иезуита на углубленном налоговом учете. И не столько из-за речей о героизме и стадах, уже тогда показавшихся мне малость чрезмерными (все-таки всему есть пределы). Думаю, отчасти меня наэлектризовал его диагноз, что мир и реальность уже исследованы и сформированы, информация, составляющая реальный мир, – уже сгенерирована и теперь главный выбор заключался в том, чтобы пасти, загонять и организовывать бурный поток информации. Это было похоже на правду – пусть только для той моей внутренней частички, чье существование, думаю, я тогда еще полностью не осознавал.

Так или иначе, даже найти получилось далеко не сразу. Помню, на перекрестках у некоторых знаков «стоп» над сугробами торчали только полигональные части, у нескольких магазинов почтовые щели замерзли в открытом состоянии и внутри на ковриках нарастали языки наметенного снега. На капоты многих городских ремонтных автомобилей и мусоровозов надели лопаты, чтобы они служили дополнительными снегоуборщиками – мэр Чикаго пытался отреагировать на общественное возмущение из-за неэффективной уборки снега. На Бальбо в передних дворах виднелись останки снеговиков, чей рост указывал на возраст их авторов. У некоторых буран сдул глаза и трубки или переиначил черты лица – издали они выглядели зловещими или безумными. Было очень тихо – и так светло, что, если закрыть глаза, увидишь только подсвеченно кроваво-красный цвет. Слышался грубый скрежет снегоуборочных лопат и далекий рев, принадлежавший, как я вспомнил только позже, одним или больше мотосаням на Рузвельт-роуд. На нескольких снеговиках во дворах были старые или лишние отцовские деловые шляпы. На верхушке одного очень высокого рассыпчатого сугроба виднелся открытый зонтик, и я припоминаю несколько пугающих минут копания и криков в яму, потому что казалось, будто это провалился человек с зонтиком. Но выяснилось, что это просто зонтик, который кто-то открыл и воткнул ручкой в сугроб – возможно, для розыгрыша или чтобы поиграть на чужих нервах.

Так или иначе, оказалось, недавно Служба ввела такую же программу набора новых контрактных работников, как в армии, – с мощной рекламой и стимулами. Выяснилось, что для агрессивной вербовки хватало уважительных ведомственных причин, и из них только часть относилась к конкуренции с сектором частного бухучета.