Читаем Блабериды полностью

— Я почти не помню, как мы разошлись с ним. В одно утро я продал долю в фирме банкиру из земли Гессен и уволился. К тому моменту я пил так, что Джош уже не препятствовал. У меня было много денег. Иногда я обнаруживал у себя забытый счет, на котором лежало сто или двести тысяч долларов.

Братерский отправился в тур по Европе, из которого вернулся в Лондон через шесть недель с новой зависимостью, на этот раз серьёзнее.

В Лондоне достать нужный порошок оказалось проблематично, и алкоголизм вспыхнул с новой силой. Пару раз Братерский оказывался в полицейском участке. Возвращению в Россию мешал стыд. Алкоголь состарил его лет на десять. Сутки состояли из четырех промежутков между приемами виски, в тяжелые дни — из шести.

— Это болезнь. Ты просыпаешься в четыре утра в мелком поту и выпиваешь стакан, не чувствуя ни вкуса, ни отвращения. Нет эйфории, опьянения… Ничего конкретного. Просто разжимаются тиски. Появляется возможность снова лечь, забыться и вытерпеть ещё несколько часов. Потом тебя будит свет. Свет бьёт через шторы, но в комнате темно. Утренние лучи или закатные? Тебе без разницы. Тело ломит, словно лежишь на острых камнях. Камни двигаются, ломая кости. Ты снова встаёшь и выпиваешь стакан, добавляешь порошка, камни уходят под матрас, тиски разжимаются, но не до конца. Пульс внутри черепа ведёт обратный отсчёт. Череп постепенно разбухает, пока не окажется снова зажат в тиски. Всё повторяется по кругу.

Дважды Братерский проходил курс реабилитации, но оба раза срывался. Тогда он понял, что приближается конец.

В этот период в одном из баров на Ливерпуль-стрит его встретил Чаудхари.

— Я не помню, как он оказался за моим столом, но он сразу заинтересовал меня. Он заговорил о чём-то понятном, будто мы продолжили давно начатый разговор. Я удивился, насколько легко с ним говорить. В ту первую встречу он сказал: «Иногда люди делают вещи, словно их цель ровно противоположна той, что они о себе думают». Он говорил не обо мне, он говорил о той публике, что окружала меня все эти годы в Лондоне, он говорил о банкирах, иронизировал над ними. В его пересказе моё состояние, моё ничтожество превратились вдруг во что-то естественное, что должно закончиться также, как началось. Он не делал из пьянства проблемы. По-моему, мы даже выпили.

После ещё одной встречи в Лондоне Чаудхари отправился в Австралию, а вскоре вслед за ним вылетел Братерский.

— В самолете я попросил две небольшие бутылки виски, выпил одну и сразу заснул. Из самолета я вышел трезвенником. Вторую бутылку я выкинул в аэропорту. Это сложно объяснить. Я вышел из аэропорта Тулламарин, взял напрокат автомобиль, забронировал номер, но мысли об алкоголе остались в ещё в Хитроу. Они застряли где-то в магнитной рамке. Я перестал об этом думать. Это не потребовало усилий. Эта внезапность изменений — часть философии Чаудхари. Может быть, в эти моменты переменная тау меняет знак с минуса на плюс.

Около года Братерский сопровождал индуса в его путешествиях по миру, которые поражали бессистемностью: Чаудхари мог выйти из конференц-зала отеля Millenium Hilton недалеко от Бродвея в Нью-Йорке, чтобы через сутки, с тремя пересадками, добраться до Блумфонтейна в ЮАР, одноэтажного городка недалеко от границы с Лесото. Траектории напоминали следы авторучки, которой ребенок черкает карту миру.

— Для Чаудхари расстояния не имеют значение. Его картина мира лишена пространственного измерения, как и временного. Чаудхари может быть везде и всегда, одномоментно. Но это замечаешь не сразу.

Чаудхари выступал в огромных залах, университетских лекториях, школьных классах и небольших кафе. Его жизнь не делилась на рабочие будни и досуг, на часы приёма и отдых. Он говорил с людьми всегда: в очереди аэропорта Далласа, под вентилятором душного кафе в Бирме, на промозглых улицах Калининграда. Когда они путешествовали на машине, Братерский отлучался в кассу заправки, а вернувшись, видел Чаудхари в окружении людей. Помимо английского Чаудхари владел испанским и французским, но мог говорить даже с теми, чьего языка не понимал.

В бесконечных турах, на которые Братерский потратил часть накопленных денег, он познакомился с людьми, которые захватили его воображение не меньше, чем сам Чаудхари.

— В основном это были писатели и ученые, но и иногда и простые люди, парикмахеры и рабочие, совершенно разные, не знакомые друг с другом, связанные лишь нитью, которой Чаудхари сшивал мир. Среди всех особенно выделялся физик Майкл Ренфилд — я надеюсь, у меня будет возможность познакомить вас с ним. Это человек поразительной судьбы и поразительной ясности ума; то, что делает он, рано или поздно произведет революцию в нашем понимании мира.

Братерский попытался вернуться к занятиям математикой, но ум потерял былую гибкость. Он читал статьи, написанные им ещё в студенческие годы, и не понимал их.

— Это болезненное состояние. Ты смотришь на закорючки и не веришь, что написал их.

Но даже ослабевших способностей Братерского оказалось достаточно, чтобы помочь Ренфилду и его команде решить несколько теоретических проблем. Это сблизило их.