Читаем Блабериды полностью

Братерский ответил не сразу.

— Полагаю, когда-нибудь сбор подобной информации монополизируют государства. Монополизируют или перестанут существовать — другого выбора у них нет. Но пока это почти законно. Мы собираем открытые данные, которыми люди охотно делятся или вынуждены делиться. Пока эта сфера не контролируется. К тому же, ценность представляют не сами данные, а результаты их обработки.

— И что вы делаете со всей этой информацией? У вас есть компромат на любого? Выходит, у вас сумасшедшая власть?

— Я не пользуюсь ей, иначе бы не оказался… — он провел рукой по обритой голове.

— Но всё-таки вы освободились.

Братерский вдруг оживился:

— Слушайте, давайте поедим, — он стал выставлять на стол контейнеры и бутылку вина. — Если время вам позволяет, я расскажу немного о себе.

* * *

Пьянея, я слушал Братерского, который пил воду и был сосредоточен, будто выступал на центральном телевидении. Я не перебивал. Рассказ увлёк меня.

До семи лет Сережа Братерский рос обычным ребёнком, был привязан к матери и побаивался резковатого отца. Он показал мне фотографию себя в детстве, маленького, белобрысого и растерянного. Он стоял в ряду других дошколят с такими же торчащими челками и казался самым щуплым. Через сепию снимка сочился тёплый свет; хотелось перенестись в те спокойные, девственные времена, когда такой свет заливал школьные дворы и от дворов пахло кострами.

Братерский стоял чуть поодаль от класса и смешно щурился. Он казался ниже одноклассников. «Частенько его лупили», — подумал я.

Отец Братерского был строительным инженером и обладал удивительной способностью — он не забывал автобиографические факты. С возраста 26 лет он помнил каждый день своей жизни в деталях, словно всё произошло вчера. Долгое время ни сам отец, ни его родственники не считали его память феноменальной, тем более, прочие факты, например, исторические даты, он помнил не лучше обычного человека. Уже позже Братерский показал отца одному итальянскому профессору, и тот подтвердил выраженную автобиографическую гипермнезию, а точнее, синдром, который в западной литературе назывался HSAM. Эта особенность была диагностирована лишь у нескольких десятков людей в мире.

Мать Серёжи работала в городском архиве. Её главным переживанием было слабое здоровье сына, который перенес в детстве тяжёлую ангину, был бледным и очень тихим. Ей хотелось, чтобы он бегал по улице с другими мальчишками, жадно пил воду, пропадал до вечера, хулиганил. Но детские годы Серёжа был привязан к матери, застенчив и послушен, чем вызывал насмешки родственников.

В первом классе Серёжу отдали в секцию большого тенниса, где он без особых успехов прозанимался три года.

Мать настояла, чтобы после окончания Серёжей начальных классов отец воспользовался связям в горисполкоме и пристроил сына в престижную школу №1 с уклоном в иностранные языки. Школьник Братерский прошёл вступительный экзамен и летом 1986 года был зачислен в 5А класс. У Братерского была склонность к языками, и всё же его отцу, Михаилу Яковлевичу, стоило немалых усилий выбить дополнительное место в уже сформированных классах, где учились в основном непростые дети городских элит.

В школе №1 Серёжа проучился не больше трёх месяцев. Вместо способностей к языкам он обнаружил вдруг удивительные таланты в математике, которые так озадачили учителя алгебры и геометрии, что тот потерял покой. В конце концов, он позвонил директору специализированной математической школы №22 Виталию Анюшину, даже не с восхищением, а с затаённым ужасом, потому что на фоне маленького Братерского учитель вдруг ощутил беспомощность. Эту подробность много позже Братерскому рассказал сам Анюшин.

Поздней осенью 1986 года Анюшин экзаменовал Серёжу, остался удовлетворен и принял в школу посреди четверти.

Мать была в отчаянии. Она уже видела сына дипломатом или переводчиком и связывала его будущее с Америкой, отношения с которой во второй половине восьмидесятых стали не столь безнадежными. Ставка на математику, в которой она разбиралась плохо, казалась ей рискованной. Ей было неудобно перед директором школы №1, которого так долго умоляли взять способного к языкам мальчика.

Отец же был спокоен. Он видел в Братерском продолжателя династии проектировщиков-строителей. Математическое образование было кстати.

Быстро выяснилось, что способности Серёжи позволяют метить выше. К шестому классу отец перестал понимать задачи, которые решал щуплый Серёжа. Отец гордился сыном отчаянно.

Братерский полностью оправдал авансы, выиграл бесчисленное количество математических олимпиад и решил задачу, которая до него считалась нерешаемой. После окончания девятого класса он экстерном сдал выпускные экзамены и был сходу принят в Московский физико-технический институт имени Баумана, который закончил досрочно в 1995 году с красным дипломом.