Читаем Блабериды полностью

Ближе к концу книги были графики с выделенными узловыми точками. Рядом с некоторыми точками соседствовали фотографии моих знакомых. Часть графиков напоминало фрактальные узоры. Я попытался разобрать их смысл, но не мог понять, что обозначают оси координат.

Братерский вернулся, сел за стол и заметил мой интерес к графикам.

— Это события вашей жизни, обработанные с помощью преобразования Фурье, — пояснил он.

— Мне это ни о чём не говорит.

— Если из нашей реальности вычесть пространство и время, вы увидите множество связей, которых не за замечаете сейчас. Они показаны на графиках, но их сложно прочитать, потому что вы привыкли мысли в рамках пространства и времени.

— А насколько справедливо вычитать пространство и время, если мы неотделимы от них?

Братерскому понравился вопрос. Он откинулся в кресле.

— Возможно, от них неотделим ваш биологический организм, — проговорил он задумчиво. — Но представьте, что понятие «вы» или «я» не сводится только к биологии.

— Можно пример?

— Вы ведь страдали паническими атаками?

— Вы и этом знаете…

— Вспомните о них.

— Зачем? — удивился я и начал думать.

В детстве меня действительно мучили кошмары. Позже, в возрасте лет 12—15 я временами впадал в состояние крайнего отчаяния, которое сложно описать словами.

Меня никогда не пугали фильмы ужасов. Эти ужасы были конкретны, материальны и уничтожимы.

Моё же отчаяние не выглядело как монстр или приведение. Он всегда приходило в образе чего-то обычного. Это был холодный океан, который существует под хрупким льдом того, что кажется привычным.

Панические атаки начинались одинаково, с безобидной мысли или картинки, со взгляда на каплю олова, которая набухает на кончике паяльника. Это зрелище цепляло меня и двигало куда-то внутрь себя, словно уже не я смотрел на каплю, а капля заполоняла всё вокруг и выдавливала меня в другое пространство, где существовало лишь абсолютное ничто, лишь ужас такой чистоты, что я вскакивал и бежал, бежал, бежал, роняя предметы и набивая огромные синяки.

Несколько раз свидетелями таких приступов были родители. Другие прошли без очевидцев. Их последствия были очевидны по ссадинам на руках и сломанной мебели.

Мне открывалось невыносимое переживание, о котором я должен был сообщить людям. Мне открывалась гибельность, мрак и боль, которые затягивали нас всех, как воронка. Я не мог выразить эти переживания словами, потому что они не имели материального выражения — это были только ощущения.

Во время таких приступов я громко и опасно кричал. Эти крики временами слышали соседи и вызвали милицию. Один раз я открыл дверь и сказал человеку в форме, что уронил на ногу отцовскую струбцину.

Состояния заканчивались внезапно и бесследно. Уже через секунду я не помнил, что именно меня пугало. Оставалось ощущение тёмного колодца, небытия, иллюзорности всего, кроме пустоты. Я смотрел на свои руки, вытирал слюну, пробовал осипший от крика голос. За окном был майский день. Цветущие ветки касались стекол. Я слышал крики детей и тарахтение соседской машины. Страх исчезал бесследно, оставляя во мне очередную пробоину.

Позже эти атаки прекратились. Лишь иногда перед сном мне казалось, что я стою на пороге нового ужаса. Казалось, одна мысль неудачная мысль вернёт меня в этот морок. Я просыпался, сердце прыгало, реальность медленно возвращалась. Я слышал тиканье часов и дыхание Оли.

— У меня были приступы, — ответил я.

— Это не приступы, — ответил Братерский. — Это один и тот же приступ. Один и тот же страх. Он живет вне времени и вне пространства; если вы посмотрите на всё с этой точки зрения, вы увидите себя в другом свете.

Наверное, на лице моем появилась презрительная гримаса, Братерский усмехнулся и добавил:

— Человек порой не подозревает, что всю жизнь делает одно и то же дело, боится одного и того же, любит одно и то же. Мысль, которая посетила вас в 12 лет, кажется абсолютно случайной, если от следующей подобной мысли её отделяют годы. Но если вы уберете эти года, уберете шкалу, вы увидите свою мысль в развитии, точнее — в её целостности.

Я продолжил листать талмуд. Братерский распечатал его не случайно: он хотел показать его масштаб на языке страниц, а не гигабайтов.

В следующем разделе было много медицинских терминов. Утверждалось, что я склонен к обсессивно-компульсивному и биполярному расстройствам.

Массив страниц, которые я отгибал рукой, становился всё толще, и скоро они выскользнули и замелькали, и где-то в этом мерцании я успел выхватить имя Алиса. Я принялся искать место.

Нумерация страниц имела пропуски. Не хватало сотен страниц. Словно заметив мой возросший интерес, Братерский протянул руку.

— Позволите?

Я предпринял неловкую попытку уцепиться за книгу.

— Я не могу вам её оставить, — сказал он. — Это в ваших же интересах.

— Почему удалена половина страниц?

— Потому что узнавать себя нужно осторожно.

— И такое досье есть на каждого?

— Это не досье. Но, в общем, да.

— И, грубо говоря… на губернатора?

— Это самое простое. Он публичный человек. Лесник Тимирязевского лесхоза имеет больше конфиденциальности, чем губернатор.

— И насколько это законно?