Читаем Блабериды полностью

Как-то я записывал комментарий пресс-службиста железной дороги на листке-обратке, а когда перевернул, обнаружил на нём копию страницы из какого-то справочника по психиатрии. На ней было отпечатано:

«Термины „дебильность“, „имбецильность“ и „идиотия“ полностью исключены из МКБ-10. Это сделано в связи с тем, что они вышли за сугубо медицинские рамки, стали играть социальный (негативный) оттенок. Вместо них предложено использовать исключительно нейтральные термины, количественно отражающие степень умственной отсталости».

Эта информация меня взволновала. Какая степень у меня?

На работе меня избегали неявно, как избегают в подъезде слишком разговорчивого соседа. Иногда, если я высказывался на планерке: кто-то усмехался, кто-то молчал, лицо Арины выражало немой вопрос: зачем ему разрешают говорить?

Моё слабоумие, вероятно, было очевидно не только Оле, моей тёще и коту Вантузу — оно было очевидно даже коллегам. Но не мне.

Спасала лишь мысль, что если человек подозревает своё слабоумие, он не безнадёжен. Как-то в доме у тестя я нашел тонкую книжицу с интеллектуальными задачками и провел несколько бессонных ночей, решив около половины. Это окончательно вымотало меня, но подарило надежду сохранить разум.

Я часто скучал по родителям. Я давно смирился с их уходом и перестроил свою жизнь; мои новые родственники не давали мне почувствовать себя одиноким. И всё-таки мне ужасно не хватало своих. Что бы сказал отец? Я представлял его седеющую бороду и блеск за тусклыми стёклами очков. Что бы он сказал мне сейчас? Из множества ответов я не мог выбрать правильный. Ответы звучали одинаково убедительно. Выбор был похож на лотерею.

Отец жил в другой реальности. Может быть, он бы окончательно разочаровался во мне. Я был лишен той уверенности в будущем и в самом себе, которая позволяла ему идти вперёд, рисковать, спорить. А может быть, он бы поддержал меня и потребовал идти до конца.

А что бы сказала мать? Я вспоминал её в лучшие годы, когда был жив отец, когда она защищала меня от нападок и злилась, если кто-то из её знакомых говорил обо мне с пренебрежением. В детстве я часто бывал отрешенным, невнимательным, погруженным в себя, и мать лучше других понимала моё состояние и защищала его.

Вечером, лёжа в кровати, я слушал дыхание Оли и не мог избавиться от трансформаторного гула в ушах, от вибрации внутренних пластин и вихревых потоков в голове. Я не мог сосредоточиться. Я пытался думать о футболе, но мысли о футболе раскачивали внутренний маятник, маятник начинал вращаться, от этого вращения кружилась голова и по телу разливался зуд, словно я долго трясся на велосипеде по плохим дорогам.

Раньше перед засыпанием я напоминал себе потекший гудрон, который медленно примешивается к расплаву сна. Теперь, даже если удавалось заснуть, я наполнялся песком, сухим, нагретым, неприятным песком, от которого все сны становились шершавыми. Сны походили на замки из сухого песка, которые непрерывно раздувает ветром.

Я придумывал окончания своих снов. Это казалось неестественным.

Мне часто снились люди из жизни, настоящей и прошлой. Они снились по очереди, словно я составлял каталог. Мне снилась Алиса, Алик, Борис, друзья детства, отец и мать. Никакого символизма я в этих снах я не замечал; люди появлялись в нелепых, не свойственных им ситуациях, словно их помещал туда генератор случайных чисел.

Один раз мне приснилось, что я читаю про Алису газетную заметку. Автор заметки свирепо обвинял её в безобразном отношении к сыну. Алиса якобы поставила на карту здоровье сына ради какого-то спора. Потом оказывалось, что я не читаю статью, а пишу её, и не просто пишу, а испытываю злорадство. Я хочу разоблачить Алису. Хочу рассказать о её грехах.

Братерский мне не снился, зато частенько попадал в поле зрения редакции. Упоминания о нём раздражали. Особенно меня задевал хвалебный тон коллег, которые ещё летом считали его преступником и лжецом. К этому хору присоединилась даже Неля: оказывается, она всегда считала его человеком интересным, хотя и неоднозначным.

К Братерскому вдруг прилип образ эффективного управленца и смелого критика, который способен расшевелить местные власти. Его парадоксальные заявления интерпретировали так, что он в самом деле выглядел чуть ли не народным омбудсменом.

Я не понимал этих перемен. Я пытался спорить, напоминая той же Неле, как ещё недавно она называла Братерского клоуном. Неля вспыхивала и доказывала, что Братерский просто не умел правильно выразить свои мысли, отчего его понимали превратно. Теперь же он доказал делом, что готов отвечать за слова.

В эти дни в области действительно происходило много необычного. Был отправлен в отставку глава ФСБ, зашаталось кресло под десятком региональных чиновников, уехал в Уфу Бахир Шавалеев, а стройка «Алмазов» возобновилась. Люди почему-то смотрели в сторону Братерского и связывали с ним непонятные надежды.

— Да он, блин, просто директор страховой, — ворчал я себе под нос.

Но в воздухе висело другое: люди видели Братерского главой города или даже губернатором.