И все же сквозь эту беззвучную какофонию Шустрик различал, как различают очертания дерева в тумане, голос человека, который подзывал его властно, но по-доброму. И тут Шустрик осознал, что голос этот есть голос Смерти, Смерти, которая должна сама умереть — уже умерла — и поэтому не будет жестока к простому псу. В любом случае, здесь не было существенных различий между тем, кто отнимал чужую жизнь, и тем, у кого эту жизнь отнимали. Шустрик понимал, что сам теперь несет свою смерть как подношение, как дар и вместе с тем он несет смерть другим. Он прошел вперед еще немного, по собственной воле погружаясь в этот вихрь криков и голосов, и звон в голове его вновь усилился и стал как бы составной частью общих жалоб и причитаний. По мере того как он продвигался в указанном направлении, вихрь этот увеличивался в размерах, сходясь на Шустрике в точку, в острую стрелу песни, и стрелу эту Шустрик нес обратно, нес послушно, как песню ветра по склону холма.

Шустрик подошел к машине. Надежды его оправдались — человек нагнулся и погладил его. Затем, почесывая ему подбородок, человек поднял повыше его морду, почесал за ухом и стал изучать ошейник, при этом ласково и спокойно что-то приговаривая. Расслабившись, Шустрик обнаружил, что вовсю виляет хвостом и лижет руку человека, пахнущую лавандовым мылом. Затем человек открыл заднюю дверь машины, нагнулся и похлопал рукой по сиденью, при этом стеклянные трубки на ремешке свесились у него перед грудью. Он не делал попыток втащить пса внутрь или взять его на руки — он лишь приговаривал спокойно и доброжелательно.

Шустрик неуклюже залез на заднее сиденье, нос у него потек, уловив давно забытые запахи машинного масла и бензина, смешанные с запахами искусственной кожи и жидкости для мытья стекол. Все еще пребывая в трансе, в который он добровольно погрузился на дороге, Шустрик забыл теперь о ветре и о солнечном свете, о машущем крыльями с белыми перьями зяблике, который сидел на сикоморе, и о журчащем неподалеку Даддоне. Казалось, он сидит в опущенном в колодец ведре и слушает эхо, поднимающееся из глубины.

Мистер Эфраим взял карабин за ствол, прислонил его прикладом вниз к машине подле открытой задней двери и нагнулся, чтоб поставить карабин на предохранитель. Тем временем Шустрик повернул голову и в зеркале заднего вида вдруг увидел фигуру человека, который быстро спускался с холма, — седой человек с посохом, в старой твидовой куртке с желтым шарфом. Громко залаяв, Шустрик прыгнул к двери. От неожиданности мистер Эфраим невольно прижал карабин к груди. Шустрик стал отчаянно вырываться. При этом когтями одной передней лапы он зацепился за рукав куртки, а другая лапа оказалась на курке. Раздался оглушительный грохот, карабин упал на землю, а Шустрик вывалился следом за ним. В следующее мгновение мистер Эфраим с залитым кровью лицом молча осел, наполовину выпав из машины.

К тому времени, когда из ворот выбежала жена фермера, с мокрых рук которой капала мыльная пена, Шустрик, воющий от страха, был уже в двухстах ярдах за мостом, на продуваемом, ветром склоне Голой горы. Хвост его был поджат, из пасти текла пена, словно ему удалось выбраться из адова пекла.

После этого случая неприятности пошли одна за другой.

СТАДИЯ ПЯТАЯ