— Он говорит, никаких сомнений. На них были зеленые ошейники, и у одной страшенный шрам на голове. Он спрашивал, что ему теперь делать. Сказал, что позвонил нашему главному эпидемиологу, но его жена до сих пор в обмороке: боится чумы.

— Он оставил свой номер? Или адрес?

— Нет, ничего.

— Ну ладно, все равно огромное вам спасибо, миссис Лонгмайр. Я сейчас же туда еду.

Дигби Драйвер повесил трубку и хлопнул себя ладонью по лбу:

— О Господи, Господи, почему Ты меня оставил? Он часто произносил подобные фразы, но при этом понятия не имел, откуда они происходят, и не особенно смутился бы, если бы кто-нибудь просветил его на эту тему.

СТАДИЯ ВОСЬМАЯ

А теперь оставим Дигби Драйвера и обратимся к Рафу с Шустриком, которые все это время сидели в своем темном логове на Зубчатом Крае. Дождь, ливший над этой голой, пустынной местностью, превратился, даже для чуткого собачьего уха, в легкое, монотонное постукивание капель по камням. Шустрик лежал и глядел на каменную стену, влажную от его дыхания, и размышлял о том, настолько ли Раф голоден, насколько пахнет, или силу этому запаху придает его, Шустрика, собственный голодный желудок. Он снял лапу с куриной косточки, которую прижимал к земле, и в ту же минуту Раф повернулся на бок и схватил косточку зубами.

— Раф, ты что, собираешься ее сгрызть?

— Да.

— Думаешь, мне это очень понравится?

— Что?

— Ты ведь только что отдал ее мне, всего-то одну косточку.

— Ох, прости. Тут уже давно ничего не осталось.

— Я знаю.

— Проклятое логово!

— У нас нет недостатка в помощниках, чтобы поискать какое-нибудь другое. Белохалатники, фермеры…

— Лучше бы мы сюда вовсе не приходили. Все твой лис!

— Ну что ты, он поступил с нами так, как сделал бы для самого себя. Зря ты прогнал его, Раф. Ты напугал его, теперь он не вернется.

— Вот и славно. Один его запах…

— Раф! Мы ведь без него не можем убить овцу, то есть без риска не можем охотиться на уток и кур. Боюсь, нам теперь и спрятаться не удастся. Лис знает много такого, что нам неведомо.

— Мы убили овцу еще до встречи с ним.

— Одну овцу. Без лиса это долго бы не продлилось, нас давным-давно изловили бы.

— В то утро я убил овцу на Бычьем.

— Брось, Раф! Без лиса это будет вдвое труднее, и ты это отлично знаешь. Нынче вечером с овцой у нас ничего не выйдет. Все пойдет наперекосяк, и нам придется сдаться, такова реальность.

— Лапа болит. Не могу наступить на нее как следует. Да если бы и не она, дела, похоже, становятся все хуже и хуже. Ну как…

— Как что, Раф? — спросил Шустрик и чуть переменил позу.

— Я хотел сказать, как в баке у белохалатников. Иногда у меня складывается такое впечатление, словно меня топят. И от этого никуда не деться. Нам надо поесть. Боюсь только, близко то время, когда я не смогу убить.

Шустрик ничего не ответил, и некоторое время они лежали молча, а дождь между тем сек своими струями склоны холмов.

— Вчера вечером, Раф… До сих пор не понимаю. Что случилось? Те люди испугались, очень-очень испугались. Помнишь их запах?

— Помню. Знаешь, Шустрик, вот что я подумал. Раз уж ты умеешь делать такие штуки с людьми и другими собаками, зачем нам вообще охотиться на овец? Почему бы нам просто не спуститься туда…

— Я же говорю, я не понимаю, как это вышло. Что-то тут не так, Раф. Чего они, собственно, испугались? Не пойму, что я такое сделал, но мне ясно одно — мы им сильно не понравились. Они хотели убить нас, но побоялись. И вот этого я никак не могу понять. Мне страшно идти туда. В другой раз они могут и не испугаться. И вообще, Раф, ты даже представить себе не можешь, что это такое — увидеть, как человек падает замертво, и знать, что именно ты убил его. — Шустрик на мгновение умолк. — Если бы я не убил своего хозяина, сидели бы мы сейчас дома, у огня… Ох, мамочка моя! Иногда мне хочется сделать это с собой. Это все Энни Моссити. Она довела меня до этого. Она ненавидела меня.

— Как я посмотрю, Шустрик, — сказал Раф, — уж лучше и вовсе не иметь хозяина. Попадись мне эта Энни Моссити, разорвал бы ее на куски, тебе на потеху. Ненавижу людей. Всех. Ненавижу!

— А может, они и сами знают не больше нашего? Может, и у людей есть свои заботы и тревоги?

— Не будь дураком!

— Я и есть дурак. Но люди почему-то никогда не выглядят счастливыми, как, скажем, какой-нибудь зяблик или щенок. Может, они хуже нашего понимают, что делают. Может, они и другим людям делают плохо, не только нам…

— Я же говорю, они делают мир для себя. Им нет дела до нас, просто используют нас в своих целях. Плох этот мир…

— Не надо так говорить. Можно подумать, что у тебя где-нибудь есть другой.

— Люди умеют менять мир по своему желанию. В любом случае, мы едва ли выживем в этом мире. Да что толку болтать! Пойдем-ка снова пытать счастья. Надо срочно найти что-нибудь съедобное.