Читаем Бездомные псы полностью

— Это есть дело очень далекого времени. Я не есть военный преступник.

— Вы станете им в глазах общественного мнения, доктор Гётнер из Мюнхена, если эти материалы попадут в печать. Мы связались с человеком, который помнит ваш визит в Бухенвальд в тысяча девятьсот сорок пятом году.

— Я там ничего не делаль. Приехаль, уехаль…

— Может быть, однако вы туда ездили. А разработка бактериологического оружия по заданию вермахта? А Труди — я о ней чуть было не забыл. Так что подумайте как следует, доктор Гётнер.

Опущенная вдоль тела рука доктора Гуднера сжалась в кулак.

— А теперь слушайте: я обещаю вам, что этот материал не будет опубликован ни сейчас, ни позднее, ни в нашей, ни в какой-либо другой известной мне английской газете — но только при условии, что вы честно ответите «да» или «нет» на один-единственный вопрос, а потом забудете, что вообще что-либо отвечали. Выслушав ваш ответ, я навсегда оставлю вас в покое, будто меня никогда и не было. Как все легко, а? Вот мой вопрос: в течение последнего месяца в вашей специальной лаборатории проводились исследования бубонной чумы?

После непродолжительной паузы доктор Гуднер передернул плечами и ответил: — Да.

— Спасибо. Я помню, что обещал задать только один вопрос, но, боюсь, придется задать и второй, вытекающий из первого, а потом я уйду. Итак, имелись ли в прошлом месяце в лаборатории инфицированные блохи — потенциальные переносчики чумы?

На сей раз пауза длилась дольше. Доктор Гуднер глядел в безжизненный камин, положив раскрытую ладонь на выкрашенные в желтовато-серый цвет кирпичи дешевой облицовки. Когда наконец он поднял голову, очки его сверкнули в холодном свете. Дигби Драйвер по-прежнему стоял перед ним.

— Можете даже не говорить. Просто кивните, если «да».

Когда Драйвер подошел к дверям и обернулся, доктор Гуднер по-прежнему смотрел в камин. Его кивок был едва уловим; Дигби Драйвер сам отворил дверь и шагнул в молчание ночи.

13 ноября, суббота

— Плох этот мир для животных, — в который уже раз мрачно заметил Раф.

— Включая гусениц, которых ты ел?

— Включая тебя.

— Ну, я герой, башка с дырой. Так уж получается.

— Дай-ка я слижу с тебя грязь. Не шевелись.

— Эх… Знаешь, как это называется? Промывка мозгов.

— Порядок, я уже закончил. Теперь все чисто.

— Здорово! Теперь я чувствую себя гораздо умнее. Ты, можно сказать, и впрямь промыл мне мозги. Если хочешь, я пройдусь на задних лапах. Энни Моссити становилась от этого злой как палка, но боялась и слово сказать. А однажды я прикинулся, что споткнулся, и порвал ей когтями чулки. Ха-ха-ха!

— Что тут хорошего? Почему ты так веселишься? Не вижу никаких оснований.

— А я о мышке. Когда вот так светит луна, мышка поет песенки у меня в башке. Как Киф, помнишь? С Кифом теперь порядок. Он на облаке.

— Может, и так, но что-то я не слышу твою мышку.

— Просто ты голоден. Ты не знал, что откоода коохнут?

— Что?

Шустрик ничего не ответил.

— Что ты сказал?

Шустрик подпрыгнул и гавкнул Рафу прямо в ухо:

— От голода глохнут!!!

Раф лязгнул зубами, и Шустрик, взвизгнув, отскочил в сторону.

— Цыц! — обернувшись, сердито крикнул лис, который шел впереди вдоль ручья, сбегающего по крутому склону.

Дело в том, что Раф, как всякий, кто наделен особым достоинством, которое заставляет других восхищаться им и полагаться на него, испытывал сомнения, надолго ли хватит у него сил, — он опасался, что вот-вот выдохнется. События последних тридцати часов совершенно вымотали их всех. Целый день, подгоняемые безжалостным лисом, казавшимся неутомимым даже по сравнению с могучим Рафом, они проследовали вдоль восточного склона Щербатых утесов, прошли краем Гнутого холма, затем в поредевшем, но все еще густом тумане перевалили через вершину Россет (здесь они услышали, как какая-то девушка просила своего молодого спутника поворачивать к дому), миновали озеро Глубокое, спустились от верховий Лангстратского ручья и лишь к вечеру добрались до обещанного лисом убежища в скалах Бычьего. Не то чтобы тут оказалась, так сказать, земля обетованная, но места хватило на всех, здесь было сравнительно тепло, ибо задувал лишь слабый восточный ветерок и воздух быстро нагрелся от тепла их сгрудившихся тел. И все-таки, как ни крути, это был «холодный дом». Выбившийся из сил Раф, у которого отчаянно ныла пораненная еще на Колючем лапа, в который уже раз безуспешно пытался завалить замеченную ими овцу. В конце концов он, запыхавшись, упал на землю и дал Шустрику уговорить себя прекратить эти попытки, по крайней мере, до ночи. Настроение его ничуть не улучшилось при виде того, как дипломатично воздержавшийся от комментариев лис принялся рыскать по вереску в поисках жуков или вообще чего-нибудь съедобного. Оба пса, махнув лапой на свою собачью гордость, последовали его примеру, и вскоре Раф, вынюхав двух ворсистых гусениц с коричневыми полосами, слопал их без всякого стеснения.