Читаем Бессонница полностью

– О господи, нет! Никогда не смей так думать! – Широко распахнув глаза, Нина подается вперед. – Она любила тебя до безумия. Очень, очень сильно. С того самого момента, как ты родилась. Она любила вас обеих, но ты – ты была ее любимицей. Она буквально превращалась в тигрицу – так хотела тебя защитить. Она не хотела второго ребенка потому, что… В общем, в ее семье у вторых детей случались… проблемы.

– Вы имеете в виду сумасшествие? – Мой желудок делает сальто, а во рту внезапно появляется сальный привкус. – Она говорила мне, что я тоже сойду с ума.

– Сумасшествие – слишком сильное слово.

– Не думаю, что можно как-то иначе назвать то, что она сотворила с Фиби.

– Возможно. – Нина подливает мне чаю. – Но она была такой доброй женщиной! Такой чуткой к людям… думаю, тут лучше всего подойдет слово «сопереживающая». Только Патрисия всегда казалась немного… хрупкой. Хотя это тоже не совсем подходящее слово. Она была эфемерной. Порой Патрисия говорила, что это «дефект сборки». Что у нее дурные гены. Ее собственная мать только подливала масла в огонь – что бы Патрисия ни сделала не так, все это было по той причине, что она родилась второй. Дурная кровь. Прошлое преследовало твою мать. Она так боялась его! Но тебя – тебя она любила. Когда она говорила о тебе, в ее глазах было столько гордости! Какой умницей ты была, как ты научилась читать раньше всех других детишек в садике. Как ты ее смешила. Как ты умела растормошить вечно угрюмую Фиби.

Интересно, куда же испарились все эти родственники, когда мы с Фиби остались сиротами. Братья и сестры моей матери, ее родители. Никто не пожелал забрать нас к себе, хотя социальные службы наверняка им предлагали. Быть может, это потому, что нас было двое? Или потому, что они не желали иметь ничего общего со вторым ребенком – с дурной кровью? «По крайней мере, мне об этом волноваться не нужно», – горько думаю я. Если я окончательно слечу с катушек, Фиби будет более чем готова занять то место, с которого она меня с таким упорством выпихивает, и завладеть моей семьей.

– Так что с ней произошло? – спрашиваю я. – Что изменилось?

– Я точно не знаю. – Нина издает долгий вздох. – Я хочу сказать, все эти россказни про второго ребенка – полная ерунда, и она знала об этом. Можно подумать, гены знают, которым по счету ты появляешься на свет! Это же просто нелепо! Она смеялась над этим и называла свое семейство чокнутым потому, что они в это верили. Кажется, такая беда случалась даже не с каждым вторым ребенком. Целые поколения вырастали без каких-либо проблем. Мне кажется, в любой семье в каждом поколении обязательно найдется кто-то один, кому в этом мире по какой-то причине окажется неуютно, так что никакое это не проклятие рода Бурнетт.

– Отличный эвфемизм.

Я делаю глоток чая. Как хорошо, что у нее толстые керамические чашки, прямо как в китайском ресторане. Боюсь, что-то более деликатное могло бы расколоться в моих руках – так сильно я сжимаю чашку.

– Ее преследовали страхи. В основном – за тебя. Если подумать, все началось как раз после твоего рождения. Начиналось с малого. Она все время переживала о том, где ты находишься. Несмотря на то, что Фиби всегда была более склонна к поиску приключений и озорству, ваша мать впадала в настоящую панику, едва ты пропадала у нее из виду. Словно тебя везде подстерегала опасность. Потом появились странные моменты. Патрисия словно застывала, глядя в пространство, и мне приходилось тормошить ее, чтобы вывести из этого состояния. Она обычно отшучивалась – говорила, что потерялась в собственных мыслях, и только. Я не подвергала это сомнению. Однако в последний год подобные эпизоды участились, и мне стало очевидно, что Патрисию это тревожит.

Нина в очередной раз глубоко затягивается.

– Я поняла, что с ней творится неладное, когда Патрисия едва не спалила дом. В тот день я заглянула к вам, чтобы вернуть книжку. Я вошла в дом – Патрисия всегда оставляла заднюю дверь незапертой, если была дома, – и обнаружила на плите дымящуюся фритюрницу, буквально за секунду до возгорания. Патрисия обнаружилась наверху – она стояла в коридоре, уставившись через окно в сад. Ты с плачем валялась у нее в ногах. К тому моменту, как появилась я, ты кричала уже так громко, что я решила, что ты серьезно ушиблась. Лицо у тебя было багрового цвета, и ты не переставая кричала: «Мамочка! Мамочка!», но Патрисия совершенно не осознавала, что ты была там. Словно статуя, она стояла неподвижно, прижав ладони к стеклу и глядя в сад. Рот у нее был открыт. Только когда я встряхнула ее – я хочу сказать, я и правда встряхнула ее. – она наконец пришла в себя.

Я покрываюсь гусиной кожей. Тот день не сохранился в моей памяти, и тем не менее я купила дом с живописным окном, выходящим в сад, и по ночам стояла возле этого самого окна точно так же, как, по словам Нины, стояла у окна моя мать: с открытым ртом, прижав ладони к стеклу. Я поеживаюсь при мысли о том, как Уилл застал меня за этим занятием. Слышал ли он?..