Читаем Берлин полностью

– Агх, Quatsch[34], Дафна. – Граузам так чеканил слова, что брызнул мне слюной в лицо. Я чуяла его дыхание. Он все еще держал руку у меня на колене. Я столкнула ее, и он изменился в лице. На краткий абсурдный миг я подумала, что он заметил щетину на моих небритых ногах, и это была гримаса отвращения, но нет, он расстроился и стал канючить. – Ну что такое, Дафна, прошу. Прошу, просто скажи, что не так. Если я что-то не то сделал, просто скажи, и мы все исправим. Я просто не понимаю, что случилось!

Бариста вышел из-за стойки и встал рядом со мной. Его рост прибавил мне уверенности. Граузам это тоже заметил.

– Дафна, ты хочешь, чтобы он ушел? Он тебя беспокоит?

– Да, беспокоит. Оставь меня, или я вызову полицию!

– Хочешь, я вызову? – спросил бариста.

– Так, чувак, не лезь не в свои дела, – ответил Граузам спокойно, но твердо. – Это разговор только между мной и моей девушкой.

– Да, пожалуйста, вызови полицию.

Я встала. Земля уходила из-под ног. Тело как будто мне не принадлежало, а было сшито из отрезков плоти. Граузам тоже встал. По сравнению с бариста он был карликом, но что-то, какая-то неуемная, опасная энергия придавала ему большей весомости.

– Это я тут должен вызывать полицию из-за тебя, Дафна. Ты настолько чокнутая, что я тебя даже не понимаю. Сначала ты приходишь и все лезешь ко мне, говоря, как тебе одиноко в Берлине, а потом хочешь вызвать полицию? Мне что, поговорить с тобой уже нельзя? Это указ спецслужб?

– Так, пошел вон отсюда, – сказал бариста. Глаза Граузама перескакивали то на меня, то на бариста, туда-сюда, оценивая нас. Я уже собралась было взорваться, но его лицо вдруг смягчилось.

– Я так скучаю по тебе, Дафна. – Он чуть ли не плакал. – Я не понимаю, что с тобой произошло. – Он развернулся и ушел. Я посмотрела на бариста. Оказывается, я вцепилась ему в руку.

– Прости. – Я отпустила ее, на коже остались побелевшие отметки от пальцев. – Прости за это, я не его девушка и никогда не была, просто…

– Ты в порядке? Не хочешь присесть?

– Нет, нет. Мне надо идти. Спасибо большое за помощь. Прошу прощения за эту сцену.

– Не переживай. Ты точно в порядке? Хочешь, я кому-нибудь позвоню? Полиции? – Я вспомнила офицера Блондинчика и его остолопов.

– Нет, правда, все нормально.

Он настоял на какао с собой, которое я выкинула, едва выйдя из поля зрения. Я вернулась к квартире Э.Г., рука дрожала на горле, потому что я то и дело мерила пульс. Я хотела, чтобы между мной и Граузамом как можно быстрее возникла закрытая дверь, но было слишком страшно столкнуться с соседом снизу. Думаю, сосед не стал бы нападать на меня при свете дня. К тому же был понедельник. Фрау Беккер приходила по понедельникам, чтобы сделать работу хаусмайстера и убраться во дворе. Он бы не решился сделать что-то у нее на виду.

Я пересекла двор к своему дому и прошла мимо его двери, не поднимая глаз. В квартире Э.Г. был страшный бардак. Кокосовое масло застыло с осколками стекла внутри, постельное белье так и валялось на полу с тех пор, как офицер Блондинчик сорвал его с матраса. Я кинула простыни, розовые наволочки с рюшами, полотенца и шторку для душа в стирку с тремя капсулами с ароматом «весеннего луга», а потом приготовилась убирать самую неприятную зону: туалет и душ. Хорошо, что Каллум опоздал. Он мне не нравился, но я хотела нравиться ему. Зеркало было вымазано бежевым консилером и белой пастой.

Стекло противно скрипело о плитку, пока я оттирала масло бумажными полотенцами. От него вкусно пахло, как от пирожных макарон. Я убрала пыль, неизвестные частицы и волоски из всех уголков и трещин, пропылесосила душ, залила унитаз уксусом (и поняла, что он работает не со всеми унитазами) и протерла зеркало старой газетой. Этому трюку меня научили во время работы в лондонском кафе. Моя начальница требовала, чтобы окна и зеркала всегда были чистыми. Она то и дело присылала нам картинки отпечатков пальцев и прочих следов, которые мы не заметили, а затем снимала видео, как сама моет стекло газетой, чтобы научить нас.

К тому времени было 14:20, а Каллум все еще не пришел. Я закинула белье в сушилку и стала убираться в кухне. Выкинула всю странную еду: ротколь, горчицу и овсяные хлопья – в большой черный пакет, это смешалось с осколками стекла и мокрыми газетами. Я протерла все шкафчики изнутри и выставила в них свои лучшие продукты. Морозилка была во льду, я попыталась выковырять глыбу льда хлебным ножом, но не смогла. Было немного страшно, но мне понравилось. Во время уборки у меня была точная цель, и больше не было «плохого» и «хорошего» – осталось только «грязное» и «чистое». Стирая все следы моего пребывания в квартире Э.Г., я убеждала себя, что ничто не вечно, что можно начать все сначала, снова и снова, что это так же просто, как провести губкой по рабочей поверхности. Сушилка застучала, загудела, набирая обороты, а бокалы на полке над ней качались в такт, звеня, словно куранты.