— Да, крестьяне! Сколько я себя помню, Кеша и Ваня всегда жили отдельно. Кеша тоже был колхозником, а Ваня рабочим на лесозаводе… Дома жил только Тимоша, тракторист. Старшие сестры Лиза, Лида и Мотя… нет, Маша…

— Ха-ха-ха-ха! Позабыл, как звали сестру!

— Я не позабыл, ее и так и этак звали. А вообще-то я и правда ее почти не знаю. Она только раз приезжала на свадьбу Лизы и Лиды, когда я учился в четвертом классе.

— А сколько всего было свадеб у Лизы и Лиды?

— Эдуард Леонтьевич, прошу вас, перестаньте!

— Спасибо за совет, товарищ воспитатель!

— Пожалуйста!

— Эдуард Леонтьевич, я на вас не обижаюсь… Лиза и Лида вышли замуж одновременно и вместе сыграли свадьбу и исчезли из дома, словно перелетные птички. Лиза улетела вместе со студентом-якутом Сеней Саввиным в Ленинград. Он зоотехник и приезжал в здешний колхоз на практику. А Лиза была фельдшером. Лида уехала с солдатом-киргизом Аалы Таштемировым… Ну и богатая же была свадьба! Половина деревни пировала на ней… Три брата, три зятя, две невестки — все радовались и веселились.

— Ну, а ты?

— Я сначала тоже радовался, Иван Васильевич. Аалы Таштемиров пел по-киргизски, а Сеня Саввин по-якутски. Муж Моти, учитель из Кировской области, пел по-русски. Кеша — на гитаре, я — на балалайке, Ваня — на баяне. Очень было весело! Даже отец с матерью плясали. Вот было смеху! И долго потом соседи вспоминали: «Вот была свадьба у Губиных, — всем свадьбам свадьба!»

Ну вот, значит, сначала все шло очень хорошо. Три мои сестры пели песни — они красиво поют, — и вдруг прямо с песни в слезы. Я немножко удивился. Если плачешь, так не выходи замуж, никто тебя насильно не выдает. А если сама выходишь, тогда не плачь. Так я тогда рассудил. Да, пожалуй, и сейчас так думаю. А как увидел, что и мама утирает слезы, я и сам не на шутку расстроился. Они выходят замуж, а плачет моя мама! Что же это такое? И мне захотелось наброситься с кулаками на моих плачущих сестер, выгнать из дому трех смеющихся братьев, и двух пляшущих снох, и распевшихся трех братьев, а заодно и всех гостей и остаться с одной мамой, и утереть ей слезы, и успокоить ее.

— И-и, бедненький мальчик! — жалостно протянула Катя.

— Молодец, — глухо пробасил Попов и громко вздохнул.

Иванов и Коловоротов улыбались. Видимо, они тоже пожалели тогдашнего маленького Васю, а Фокин лежал тихо, не подавая голоса.

— Тогда я еще не знал, что у женщин смех и слезы легко уживаются.

— А теперь ты уже это знаешь?

— Знаю, Дашенька. Давно ведь это было, очень давно… Я, к счастью, никого тогда не поколотил, а убежал в сарай и зарылся там в прошлогоднее сено.

И вдруг слышу — мама меня зовет, суетится, ищет. Убежал-то я из дома, когда светало. А сейчас уже солнышко начинало закатываться. Вот мама и загоревала. Братья и соседи — все меня искали. Тут я и выскочил из сарая. Отец разгладил буденновские усы и сказал: «Выпори его, сорванца, хорошенько!» — а сам, видно, тоже сильно обрадовался, что я нашелся. Дом наш опустел, все в нем было вверх дном, в избе насорено. Не зная, как загладить свою вину, я решил помочь матери с уборкой. Схватил веник и давай подметать. Со двора вбежала мама, выхватила у меня из рук веник, а самого оттрепала за чуб. «Сестры-то ведь уехали, дурачок!» — сказала она.

По старинному русскому обычаю подметать в доме нельзя в тот день, когда родные уезжают в дальнюю дорогу. Отец, старый буденновец, хотя и посмеивался над всякими суевериями, но матери не перечил, она у нас царствовала в доме.

Так мы и жили. Родители старились, а я подрастал. На Октябрьские праздники, на Майские, под Новый год от сестер приходили поздравительные телеграммы. Из Киргизии, Кировской области, Якутии. Я окончил десять классов и только начал работать в колхозе, как началась война. Все три брата ушли в один день. Через месяц пришло извещение о гибели Кеши. Вскорости одно за другим пришли письма от сестер — их мужья тоже ушли на войну. Через полгода ушел я. И вот сижу здесь…

— А родители?

— Откуда мне знать, Семен Ильич! Давно писем не было. Отец очень болел… Мама, наверно, жива. Конечно, она жива! — У Васи перехватило горло, но он откашлялся и шепотом добавил: — Жива она, жива!

— И с нетерпением ждет, должно быть, возвращения своего младшего сына! — Старик Коловоротов оперся на плечо Васи и начал осторожно ложиться на свое место.

— Живы они! — прогудел Александр Попов, думая о водителях Васи и о своих.

Фокин хотел было что-то сказать, но промолчал. С видом человека, понимающего всю бессмысленность этого разговора, он громко вздохнул и отвернулся.

Девушки занялись жирниками. Раскрытая книга Горького лежала возле них. Иван Васильевич подумал, не попросить ли Катю почитать вслух, но решил, что лучше это сделать завтра.

— Давайте спать, товарищи. Спокойной ночи!

— Спокойной ночи, Иван Васильевич…

Полежав некоторое время, Иванов мерно засопел, сделав вид, что засыпает.

Но он еще долго не мог уснуть, — болело искалеченное тело, ныли переломанные кости, не давали покоя тревожные мысли.

Так прошел девятый день.

I