Читаем Баушкины сказки полностью

А матушка только махнула рукой – и на Катишку свою поглядывает: оставь ты, мол, нас, Егор Семеныч, в покое. Тот и ушел… Катишка ей одеялко подоткнула под бочок, убаюкала: спи, мол, матушка! А в дверном проеме Егорша стоял…

И не отходила от матери Катя: все дни и все ночи кормила ее, поила ее, баюкала… что дите малое… а та только пела – да махнет рукой, когда Чухарёв или Раиска покажутся: мол, оставьте меня в покое – те и скроются, виноватые… Никого не допускала до себя матушка: ни бабушку Лукерью Ивановну, ни тетку Шуру – одну Катю… А уж та счастливая! Мать кончается – а ей любо-дорого! Говорят – не наговорятся: и про то, как была она, Надёжа, молоденькая, да ладненькая, да беленькая, ну вот как ты теперь, и про то, как Егорша к ней сватался, как взял ее за себя, как жить начали, как Катишка у них родилась махонькая, а ты такая была хорошенькая, Егорша, как увидал тебя, и кричит: ах ты моя, кричит, яблонька!

И уж напослед матушка промолвила: прости ты меня, Катишка, не в себе я была… И затихла…

Отпевали матушку в церкви. Чухарёв стоял чернее черного… А Катя… светилась вся!

– Это он ее в гроб загнал! – И баушка Лукерья Ивановна ткнула пальцем в Егор Семеныча.

А тот стоит себе, глазами лупает. И Раиска рядом толстомясая: полсапожки веревкой перевязаны…

– Уезжать тебе надо, Катя, подобру-поздорову! Изведут они тебя! – И тетка Шура округлила свои глаза на Чухарёвых – а сама руку к животу прикладывает: опять брюхатая!

Баушка Лукерья Ивановна только и поддакнула: мол, как есть, уезжай! А сама на Шурку и зыркает: дурища-то где! Жрать нечего – а она приплодилась!

А Чухарёв прослышал про Катин отъезд – да только два слова и выронил: мол, не враг я тебе, Катя. Мол, хочешь, уезжай – дело хозяйское, а только никто, мол, тебя пальцем не тронет, а если и тронет кто – и он зыркнул на Раиску – так получит хорошего рожна! Мол, твоя комната целехонька – хочешь, сама живи, хочешь, жильца пусти. На том и весь, мол, сказ. И пошел, поигрывая леденцом за щекой – одна у него и осталась отрада на старость лет…

А Катя на учительницу выучилась, расстелила карту большущую – да пальчиком и ткнула куда ни попадя… Вещицы собрала, два слова прощальных Чухарёву с Раиской кинула – и в дорогу: не поминайте, мол, лихом. Правда, поговаривали, Чухарёв прослезился будто – да денег дал Кате: на, мол, на первое время, а надумаешь – возвращайся… и пошаркал старческой походкой, леденец посасывая…

А деньги-то немалые – вот те крест! Так божились бабушка Лукерья Ивановна да тетка Шура на два голоса, ровно те деньги видели.

Стала Катя учительствовать, Катерина то есть Егоровна. Директор школы – сердитый человечек со скомканным личиком – глянул на нее да и говорит: Вы, мол, это всерьез, Катерина, мол, Егоровна, или так, мол, баловство одно, с женихом, мол, поругались? И определил ее к Алевтине – местной библиотекарше – на постой. Про нее так говаривали: женщина она хорошая, тихая, спокойная, слова от нее плохого не услышишь… но это на трезвую голову… А запьет – держи коней… спасу никакого нет… Вот директор и рассудил: приживется, мол, Катерина с пропойцею – останется, нет – ну, на нет и суда нет… А Алевтина увидала Катю с пьяных-то глаз: ой, кричит, да ты как с картинки! И то, Катерина-то полсапожки себе справила Егоровна лаковые, пальто в талию, шляпку с полями, ридикюль. Там залюбуешься! А Алевтина свое: Катеринка, мол, картинка! Так и прозывала ее… но то спьяну – на трезвую голову все больше помалкивала, да книжки глотала запоем.

Стала учительствовать… А городок-то у нас махонький: все, как на ладони, все про все известно. Каждый человек – точно волосок на лысине. Вот что Яков Яковлич – доктор-вдовец, или Анна Минаевна – плюшечница, или Марфа – медсестра брюхатая, или вот хоть Алевтина – пропойца-библиотекарша. И про каждого тебе наплетут с три короба: и что было, и чего не было. Одна Катерина как не при чем: отучительствовала свое – а после юрк в комнатку, да дверь перед самым Алевтининым носом и захлопнула. И что она там делает, одному Богу и ведомо. Поперву бабы наши да мужики приступом приставали к Алевтине: мол, кто да что, Катерина-то Егоровна. А она, Алевтина: да ни стуку, ни звуку, мол, ничего и не вызнаешь. А спрошу, мол, что – она головенкой мотнет, ридикюль свой в руки – и пошла учительствовать. Да что она, ест-пьет? Да пес ее разберет, поклюет, мол, чуток с утреца – и весь день будто сытая. И в чем душа держится… А после махнули на нее рукой, наши-то: что с нее взять – городская, мы ей, мол, не чета, вот морду и воротит, мол. Да прозвали Катерину Егоровну «учительница Чухарёва»: мол, только и знает что учительствовать. Да и фамилия увесистая, не гляди, что сама тонконогая.