Читаем Баушкины сказки полностью

А Катя стоит и улыбается… А эта злыдня подначивает: гляди, мол, принесет в подоле… А мать:

– Я ей принесу! Я ей на одну ногу наступлю, а за другую потяну! – И по губам Катю, по губам…

Даже Чухарёв, и тот присвистнул:

– Да ты что, Надежда Михал’на, в своем уме?

– А ты помалкивай!

Тот и умолк… да в комнатку свою юрк!

– И смотри у меня: увижу с ним… – И кашляет, кашляет…

А губы у него… ну вот что леденцы красные блестящие: он, когда начнет говорить – а говорит он быстро-быстро, лопочет, будто бежит за ним кто, – так они, леденцы, слипаются… Он их и облизывает, облизывает… И лицо такое… в конопушках все – будто булочка-маковка… И глаза-смородинки полусонные…

Вот пошли в обнимку… А снег хрустит под валенками, а щечки разрумянились… А и холодно… И дышит в шубку Катишкину своим ртом-большертом – и вихры непослушные рыжие из-под шапки выпростались, покрылись инеем… И леденцы огнем на морозе горят… и трескаются… А давай сбежим? И облизывает, облизывает леденцы те… А куда? А мы карту возьмем – у меня карта такая, во всю стену, – зажмуримся и пальцем ткнем: я в книжке одной читал… И упали в сугроб – а небо синее, и звездочки проглянули… И нет ни черного дядьки, ни Раиски, ни матери… Или разве что на небе… И сердце заходится… Вдохнула, выдохнула… Поднялись – и идут в обнимку: и ни зги не видать, и мороз трещит, и головушка бедовая кружится… Глядь, фигура черная – и приближается… Обними меня покрепче, Глебка, мне страшно… И сердце заходится… А фигура все ближе, все ближе… И встала как вкопанная… Мать!!! И выдохнула – а вдохнуть не может… А мать постояла-постояла – развернулась и пошла… и ни слова ни полслова… И все меньше, меньше становится черная фигурка – вот и точкою замаячила… Давай убежим?.. И леденцы облизывает… А Катя точно на ниточке, точно к фигуре той привязанная… Оттолкнула Глебку – и за матерью… да со всех ног… Догнала… плетется, будто собака шелудивая… А та ворот подняла, на Катю не глядит – и только кашляет, кашляет… И ветер ей подхрипывает…

Дома шубу скинула, шаль, валенки, рукавицы пуховые да на руки окоченевшие дохнула – и ни слова… На Раиску только цыкнула, когда та стала к ней ластится: маменька, а маменька…

А Катя слегла – и все ей виделись леденцы красные – и сердечко заходилось: стук-постук, стук-постук… Глебка, а Глебка, а давай сбежим… И губы сухие облизывала… Очнулась – а у изголовья леденцы в жестяной баночке: Чухарёв поднес, он большой охотник до конфет…

– Ты все леденцы спрашивала… – И пошаркал в свою комнату, поигрывая конфеткой за щекой.

А как встала с постели – а там худющая, одни глазенки на лице, да провалились, в глубь ушли, словно звездочки на небе проглянули! – на место их заветное кинулась, все ждала его… А он с Танькой стал гулять… А Танька красивая, кудрявая… Да еще нарочно, как мимо идут – тот-то глаз свой смородинный отворачивает, – а она громким голосом: обними, мол, меня, Глебка, – и на Катю таращится… И юбка-то у нее плиссе новая, и сапожки на каблучке, и сережки золотые в ушах сердечками…

А Катя с лица сошла…

– Все воет и воет – никакого покоя! – кашляла мать и запирала дверь: в шесть часов вставать. – Да ты-то что еще кобенишься? Ложись давай, всех газет не перечтешь! Да гляди слипнешься от леденцов-то!

– Иду-иду, Надежда Михал’на, ч-ч-ч… – И Чухарёв тихохонько прикрывал за собой дверь, приложив пальчик к губам, и на цыпочках уходил на кухню: там справней, да и колбаска, опять же, и чаечек, и конфеточки где-то припрятаны: ч-ч-ч…

А Раиска на Катю зыркает: видела, мол, твоего Глебку с Танькой кудрявой – и зубы скалит, рожа твоя красная! А сама полсапожки натянула на икрищи свои – а они по швам затрещали да и лопнули: так тебе и надо, злыдня ты толстомясая! А все Катя виновата: беленькая, тоненькая, вот что тростиночка, глазища огромные, ресницы пушистые… Что ни наденет, все ей к лицу, хоть дерюжку какую драную. Так бы и убила ее, змею подколодную… Раиска стиснула зубы – да на Катю с кулаком кинулась… а та ручку свою сухонькую выставила, изо всех сил зажмурилась… что такое? Голосок вдруг тоненький выплыл из-под дверцы закрытой, из матерной комнаты… Катя прислушалась: никак, матушка, никак, поет? И глядит на Раиску: может, она, Катя-то, опять что удумала? А Раиска шары выпучила, на Катю смотрит беспомощно, а кулак так и держит, словно прирос он к воздуху… И Чухарёв выполз из кухоньки, поигрывая леденцом за щекой, глянул из-под очков на Катю с Раискою. И опять голосок тот запел…

Катя с Чухарёвым да Раискою кинулись в матерну комнату – а она лежит на кровати… вся расхристанная и поет тихохонько…

– Матушка…

А мать приложила пальчик к губам и спевает себе…

Чухарёв почернел лицом, Раиска только шарами своими лупает – одна Катя что блаженная: не может налюбоваться на свою матушку… Наконец-то, а я, мол, думала, не вернешься уже… И слушает – не наслушается, и кажется ей, что в дверном проеме Еголша стоит…

– Может, тебе надо чего, а, Надёжа? – И Чухарёв переминался с ноги на ногу, виновато глядя на жену.