Читаем Баушкины сказки полностью

– Слышь, Марея, подь сыды. – Та глаза опустила, соплю жуёт. – Не забижал я тобе чем – ты сказ’вай? – Та мотает головенкою. – Не изнурял работою тяжкою? – Та, знай, помат’вает: не изнурял, мол, не печалуйся. – А нашла ты жизню свою? – Та: нашла, мол, дед’шко. Покряхтел старик, поворочался. – Об одном и жалею: не назвал тобе своею, Марея ты Мареюшка, разминулись мы с тобой во времечке. – И сомкнул уста свои старческие. А Марея ему:

– На-ко ’от, чаю-крепчаю испей, потому завтрева чуть свет дом унутре обдел’вать примемся. – И налила ему снадобья – сама изладила: ух и ядреное! – в плашку большущую. Тот испил и провалился в сон, что в полынью глыбокую. И собе налила, Марея-то, и на полати, и посыпохивать…

А заутра продрала глазок свой, на солнце во всю пасть ощерилась, космы с проседью пригладила, ноги в чуни – и пошла водицу таскать, д’ скотину кормить-доить, д’ опару ставить, потому млинки затеяла, – всё, как и положено. А после, как делов-т понаделала, дед’шка будить кинулась. Уж будила она его что буживала – не проснулся дед’шко: отошел в мир иной как есть. ’От заплакала Марея, запричит’вала, д’ толь толку чуть… Тады собрала на стол д’ помянула дед’шка тем млинком масляным. А как помянула, собрала родимого на тот свет: уж она и обмыла его, и одела его, и в гробик, что изладил сам покойничек, упокоила, и могилку вырыла, и опустила тот гробик во сыру землю, д’ тоёй землей и засыпала, д’ сколотила нехитрый крест, д’ в холмик над могилкою и воткнула: Царствие Небесное! Постояла у того у холмика, помолилася – и работать – дом унутре доскими обдел’вать, что допрежь выстругали с дед’шком да что своими рученьками. И обдел’вала она дом доскими, покуд’ва не потемнело у ей в глазах. И как потемнело, села потрапезовать, помянуть дед’шку блинками-кутьицею. Д’ ишшо карандашик махонькый послюнявила д’ прописала прописью про дед’шка: слово в слово, не отняла, не убавила. И пошла сызнова дом обдел’вать. Вечерять села ишшо засветло. Собрала на стол: там борщец ядреный, огненный, там наливочка смородишна, там огурчик с пупырушком. Понаелась от пуза, помянула дед’шка.

– На-ко ’от, чаю-крепчаю испей, потому завтрева спозорань пол настилать зачнем. – И плеснула собе снадобья в плашку большущую. И как выпила в три глотка, сейчас в сон и провалилась пропадом. И тоёй же ноченькой дед’шко ей привиделся: там румяненный, там статный собой добрый молодец, д’ сидит-посиж’вает кабудьто в доме-т самом, каменном…

А утречком, как солнце шар свой выпучило, прокричал кочет во всю Ивановскую: черти б т’я взяли, орешь, что оглашенный кой, глотка твоя лужёная! – продрала старица глазок, во всю пасть ощерилась, космы седые пригладила, ноженьки свои болезные в пимы – и почапала печь топить, д’ водицу носить, д’ на стол сбирать – всё, как и положено…

Матушкино счастье

Счастье-то?.. Хм… счастье… Ну а то как же, счастье-то… бы-ы-ы-ло, как же, мелькнуло, сама видала, вот как тебя… Матушка – а там полнущая, румяненная, белая, спелая, – ну молодка, ну вот что кровь с молоком, того и гляди, лопнет да брызнет сок-то, и только глубокие морщины въелись в ее сдобное личико, да глубоко-то, в самый что ни на есть корень, – так оно, личико-т (а и личиком навроде не назовешь!), ровно трещало по швам, а и одёжа нехитрая трещала, что ты: там такие груди большущие, там бока в три обхвата, там телеса будь здоров! – матушка перекрестила роток: а роток-то ма-а-ахонький, и надо же, а! Что опара пру, а уж который годок постую, так-то вот… Прости, Господи, все прегрешения, вольные и невольные… И пошла лбом об пол бить – так звезды из глаз и посыпались, хоть сбирай, – и как не расшиблась только, сердечная!