Читаем Баушкины сказки полностью

Ждала его… и год, и два, и три ждала… Уж и мама померла, царство Небесное, а я ждала, уж и Стюрка с каким-то спуталась, прости, Господи, не по-людски, а я ждала… Да, вишь, так и осталась невестою… Как же, счастье… И матушка утерла глаза краешком черного платка – и пошла лбом об земь бить…

Катышек

Была у нас одна женчина не женчина, потому пес ей толь и разберет: и не девая, и не вдовая – почитай, невесть которая. Так и прозывали ей Катьша: Катьша, мол, ты раскатьша, потому непутная. Ей уж детей-унуков пора нянчить, а она сиднем сидит, дурнем глядит, а спроси ты ей, пошто сидишь д’ куды глядишь, – зенки свои на тобе вытаращит, хушь криком кричи. Уж и матерь на тот свет спровадила, уж и отец стал туды одним глазком засматривать, а она все сидит д’ все глядит. И как толь отец и терпит? Бывало бабы наши и почнут язычинами хлестать – а ей хушь бы хны: завей горе веревочкой. И ктой-то ить к ей там хаживал, и ктой-то ить ей там прилаживал, потому хушь и непутная, а собою белая д’ гладкая, – д’ толку чуть.

А Марфа которая: людей бы, мол, постыдилася, кричит, хивря ты! Седой волос в висок глядит – а ума с гулькин нос нажила! А та эдак опустит голову свою бедовую – и что мыш какой от людей шмыгает.

А отец вздохнет промеж собе, потому ни с кем про то слова не сказ’вал, д’ на печь, потому кости старые, потому мысли мутные, д’ посыпохивает.

А толь и стукнуло Катьше нашей сорок сороков, так и пробило. А кады пробило, она, сказ’вают, сон догляд’вала. А сон такой, что ’от как на ладонии: увидала она катышек махонькый. Такой весь жалконькый, такой куценькай! Толь и ахнула: то ить жизня моя пустоплодная! И сейчас она спохватилася, вещь сбирать кинулась. В узалок вяжет вещь, а сама на отца погляд’вает, а тот ногу с-под печи выпростал, сушонку старую, д’ знай собе и похрап’вает, и посвист’вает. Сжалось сердце в груди Катьшиной: прости, мол, ты мене, старинушка, что не я, мол, закрою очи тобе по присмерти, не я затею блинки на помин души твоей, не я засяду в доме твоем хозяйкою.

Узалок за плечь – и глаз не подняла: сейчас за дверь – и сгинула. А Марфа: ах ты хивря, кричит, постылая, на кого оставляешь тятьку престарого, быть тобе, кричит, трижды проклятой: отцом, людями, самым, мол, Господом! Сейчас бабы стали сбираться, д’ промеж собе Катьшу клясть: на сто рядов ейно имечко и поповыполоскали.

А старушка одна у нас была: тихая такая старушонка, толку от ей чуть, но и порчи, правда, столь же: можа, на ноженьку белую наступила которому, а можа, сморкнула на кого в носок. Так та старушонка-т возьми и скажи: рановато, мол, г’рит, тебе, Катьша, вожжи, мол, распущать.

Сказала – а бабы толь рот и раззявили: это ж виданное ль дело? Сто лет в обед, знай собе, помалкивала, а тут к ужину словцо и молвила, да какое словцо-т? Перчёное!

А Катьша-т словцом-т тем и не поперхнулась… Обернулась на отчий дом – и пошла собе тихохонько…

’От день идет, и два идет, и три идет, головушка ты бедовая, а дороженька длинная: конца-краю несть. А куды идет, сама того и не ведает. Где сухарик погрызет, где водички испьет, где сном вздремнет. А Марфа: возвернись, мол, покуда недалече ушла, потому после, мол, и пущать не пустим в село! А катышек так, знаешь, в груде и покат’вается: не слушай, мол, Катьша, ты ей, иди, покуд’ва дорога виднеется.

’От ишла-ишла – чует, силушка истаяла. Легла ниц – и провалилась в бездонь сна глыбокого. И видится ей гора не гора высокая. Сколь ни иди – она все далече и далече светится. И чтой-то на горе на той собою белое, белое д’ пригожее. А что, одному Господу толь и ведомо. И так захотелось нашей Катьше тайну ту выведать, так и зашелся во груде катышек! Пробудилась она, роток раззявила, глазок продрала – да и почапала. А куды, и сама не разберет: пойду, мол, покуда нога несет, покуда катышек во груде колышется.

Много, сказ’вают, на ту гору народу хаж’вало, да не много назад возвернулося, а которые и возвернулись, что чужнем каким выгляд’вают д’ лепечут по-бусурманьему.

А Катьша ишла: ей ветер хлещет в лицо что пощечиной – а она ишла, ей холод в спину стегает что плеткою – а она ишла, ей голод во чрево тычет что ножом – а она ишла…

А Марфа: да провались ты пропадом, постылая, и помнить забудем, мол, о тобе, пустоплодная!

А Катьша слезой обливается, ноженьки в кровь – а катышек во груде так и заходится, так и заходится! А назад чуть поворотится – нет как нет пути, словно кто нить обрезал суровую д’ завязал пуповиною.

И уж сколь там она ишла, одному Господу ведомо, а толь пообтрепалась, пообветрилась, что какая шерамыжница. А горы все нет, не виднеется…