Читаем Баушкины сказки полностью

– Н-но, попридержи свово коня, куды, мол, торопишься? На-ко ’от, испей лучше чаю-крепчаю, потому завтрева погляжу ишшо на тобе, кой ты есть работничек. А то болтать вы все дюжие. – И налила ему снадобья в плашку большущую. Тот, Егорий-то, испил до самого до донышка – и поплыл со сна что на ком на судёнышке. Марея на лавку его (одним глазком толь и глянула), а сама чаю-крепчаю испила – и на полати, и в сон пуховенный провалилася. И видится ей, как с Егорьем милуется, ин застонала: до того сладостно! А середь ночи слышит дед’шко: поднялся с лавки Егорий, что Ильин по батюшку, и крадется к Марее, точно тать какой. Дед’шко за им. Егорий-то толь к Марее зачал прилаж’ваться – дед’шко и огрел его по темечку: сучий, мол, ты сын! У того, у Егорья-т самого, ин потемнело промеж глаз.

– Не гони, – взмолился, – мил человек, в ночь лютую! Бес попутал, до того Марея справная!

– Улепетывай подобру-поздорову на все четыре стороны. Что хошь, бери, толь Марею оставь! – шепчет дед’шко, потому Марея посыпохивает, тихохонько так присвистывает.

– Не могу, отец… Что хошь, проси, толь не гони … – А дед’шко:

– Чего с тобе взять? Знамо дело, оставайся покуд’ва… Чему быть, сказ’вают, того не миновать… – И на печь к собе, толь его и видели. А Егорий постоял-постоял, поглядел на Марею сонную – и на лавку: сны доглядать (а и что за сны, то одному Господу ведомо).

А с утреца солнце мигнуло своим глазком – и Марея глаз продрала, ноги в чуни – и пошла печь топить, д’ тесто месить, д’ водицу таскать, д’ Зорюшку доить – всё, как и положено. А после уж, как делов понаделала, кинулась дед’шка будить д’ Егория, Ильина по батюшку. А кады приступила к Егорию, разглядела на его лице пятнушко родимое и улыбнулась невесть на что. ’От собрала на стол: лепешки с пылу с жару, д’ маслице, д’ сметанка густа, ин ложка стоит стоймя. Егорий, знай, ест, толь нахваливает. А дед’шко молчок, ровнешенько язычино заглонул. Марея что промеж двух огней: ишь, раскраснелася, точно девка на выданье.

’От понаелись – и каменья обтес’вать. У Егорья работа в руках так и спорится. Марея на его ин не нарадуется. А дед’шко как молчал, так и помалкивает: ни слова ни полслова.

И обтес’вали они каменья цельный день, и складали их один к одному, покуд’ва не уморились – тады и закусили, чем Бог послал: сыром, д’ яйцыми, д’ сливкими кислыми – и обтес’вать каменья сызнова, и складать их один к одному.

Вечерять сели ишшо засветло. Там варенички с картошкими д’ со сметанкою так во рту и истаяли. Там наливочка так по горлушку и стекала капелька за капелькой. Захмелел дед’шко:

– Знатный ты работничек, Егорий, Ильин по батюшку, скажу я тобе. Оставайся, коль не передумал ишшо. – И Егорий захмелел, а како же:

– Не передумал, дед’шко. – А сам на Марею загляд’вает своим стеклом.

– Знамо дело, оставайся, не то… Завтрева благословясь дом складать зачнем в три руки. – И остался Егорий, Ильин по батюшку. – На-ко ’от, испейте чаю-крепчаю. – И нолил дед’шко Марее с Егорьем снадобья в плашку большущую. И пошел на печь посыпохивать. ’От одной ноздрей посыпохивает, а другой чует, будто Марея с Егорьем перешептываются.

– Тож’ мне, спаситель выискался. – То Марея. А Егорий ей:

– Да ты ж сгинешь в энтой глуши проклятущей, Мареюшка! Пойдем со мной – я тобе весь мир покажу как на ладошке.

– Да на что мне твой мир с ладошки топерича, кады я мир в душе ношу?

– Стало, не пойдешь?

– Не пойду, и не блазни…

– И правду дед’шко сказ’вал: не от миру ты сего…

– Ступай с Богом, мил человек. Д’ толь я одно тобе скажу напослед: от собе-т не убежишь…

– И-и, блаженная… Потому тобе никто в жены-т и не берет, так и прокукуешь кукушею…

– Ступай своею дорогою, не то накукую что – не раскукуешь ввек! – И хохочет, ’от лишенько-т!

– Можа, передумаешь?

– Ступай…

– Ну, прощай тады… За хлеб за соль благодарствую, д’ толь отплатить мне нечем: мошна пуста.

– А ты отдай мене то, чего я в твоей котомке давече заприметила – и сочтемся, того и гляди.

– Да на что тобе? – И ровно отрезало: ни слова ни полслова не слыхал боле дед’шко, потому провалился в сон, что в пролубь глыбокую (а и ядрен чай-крепчай!).

А утречком, как взошло солнушко, закричал кочет на всю Ивановскую. Продрала Марея глазок: чтоб тобе черти взяли, точно оглашенный орешь! Ощерилась на бел свет, космы пригладила, ноги в чуни – и пошла водицу носить, д’ курей-свиней кормить, д’ Зорьку доить. А после уж дед’шку будить кинулась. ’От на стол собрала – стол от яствий так и ломится.

– А Егорий иде? – спохватился дед’шко.

– Ушел своею дорогою.

– Возвернется он, Мареюшка, ’от помяни мое словцо-т, никуды не кинется.

– Знамо дело…

– Ну, не тот, так другой: что не склад’вается, то и складать нечего. Не горюй.

– Д’ не горюю я: что мене надобно, то взяла от его. – Почернел лицом дед’шко:

– Да кады ж он успел обрюхатить тобе, антихресть такой?

– Акстись, чиста я что лист. – А сама вымает бумагу писчую с-под передника д’ карандашик востренькый. – Всё топерь пропишу, дед’шка, всё, что ты мене сказ’вал, словцо к словцу.