Читаем Баушкины сказки полностью

– Чую, дочка, смертушка на мене стала заглядывать…

– Да ты что, акстись!

– Не боись, Марея, покуд'ва не выучу тобе сеять рожь, д' картохи сажать, д' урожай сымать, а пуще того, и дом класть – не помру. Потому не торопись, не обгоняй страхом времечко.

Марея толь и запричит'вала:

– Эвон что удумал на старости-т! Да куды ж я без тобе, а дед'шко? – И цалует старика в маковку.

– Нич'о, сдюжишь топерича…

– А ить дивное дело, дед'шко, сколь живем с тобой бок о бок под единою крышею, хлеб жуем, ты так мене ни об чем и не испрашивал да и про собе не сказ'вал…

– Да что ж тут дивного? Нешто есть како лишенько, коего не ведаю я, на тобе глядючи? И-и, Марея, вся жизня твоя предо мною как есть расписана. А и про собе что мене тако сказать, что б и ты не ведала? Все мы люди, все мы человеки, потому руки, д' ноги, д' голова – всё на своих местех. И дурное творил: доходил до самого лишенька, – и хорошее – всё, как у добрых людей. Чего ж ты ждешь от мене? Аль чего нового? Тут я весь – хошь, ешь мене, – хошь, выплюни.

– Да на что мне есть тобе? Ты скажи, как жить-то далее?

– Эх, Марея ты! Д' нешто ты не живешь? – И покачал головенкою. – Аль все толь сбираешься? Вот и ответ тобе, коли сама не додумала. Жизня-т, она дожидать не станет тобе, потому текёть, покуд'ва не остановится. А ты знай, за ей поворачивай, куды Господь выведет… Ну ладно, будет: гляжу напужалась ты. На-ко 'от, испей чаю-крепчаю, не то завтрева клевать носом примешься. И нолил Марее снадобья в плашку большущую. Та сейчас испила – и в сон пуховенный провалилася.

И было утро раннешне, и кочет кричал во всю Ивановску, и на свет белый Марея ощерилась, и ноги в пимы сунула, и печь затопила – всё, как и положено. И завтрикали благословясь, и после цельный день каменья обтес'вали, толь и прервались разве что на трапезу: пирог поели с капустою – то Марея ишшо третьего дня затеяла: славный пирог подошел! – и вечерять сели, кады синь разлилась что какими чернилами по небу ясному.

– Глянь-ко, Марея, до ч'о ж каменья-т ладные: один к одному! Э-эх, 'от скоро и дом складать зачнем, толь дай, вода сойдёт… – И смёл с бородищи крошечки. – Ну, спасибо, уважила, хозяюшка. – На-ко 'от, испей чаю-крепчаю. – И нолил Марее снадобья в плашку большущую… Испить-то она испила то снадобье дед'шкино – а сон нейдёт… – Ты пошто ворочаешь? Нешто тело ноет? – Дед'шко испраш'вает, а сам во всю пасть ощерился.

– Коли б тело – душа…

– Знамо дело, пришло времечко. А толь задярживать тобе не стану – ступай собе. – И отвернулся к стеночке: глянь – уж посвист'вает. Марея толь и махнула рукой: пущай, мол, посыпохивает.

'От утро синь свою на ветках развесило – дед'шко на весь бел свет ощерился, глаз продрал, пригладил космы лохматые, ноги в пимы – а сам к полатям: пусто, сгинула Марея, как есть, сгинула. Постоял-постоял столбом: постеля прибрана складочка к складочке – да так ничего и не выстоял… Стало, так тому и быть: прощай, Мареюшка, Господь тобе судия – и склонил седую головушку… А после печь топить кинулся – что тако: а печь-то уж протоплена, ин щепа трешшит! А водица-т уж натаскана! Дед'шко в коровник, к Зорюшке, – а ей уж Марея за титьку дергает – молоко толь и звякает о пустое ведро что какой колокол!

– Марея… Ах ты душенька! – И кинулся к ей, что кой дитятко.

– Ну будет, будет, дед’шко! – А тот тычется носом в грудушки пышные, точно кутенок слепой к титьке матерной. – Да где ж твое ясновиденье-т? Нешто, решил, я тобе покинула? Ишь, удумал что – ’от она я: хошь, ешь мене, хошь – выплюни… – И цалует его в маковку. Ну, а как почеломкались – пошли на стол сбирать: Марея млинки затеяла, д со сметанкою! Понаелись в три горла – а после, как понаелись-то, за работу: потому, сказ’вают, коль и млин комом, то работа всё одно ломом, – ’от цельный день каменья и обтес’вали один к одному. А кады в брюхе зазвенело – поели каши грешной д’ испили кринку сливочек: уж что жирненьки! Вечерять сели ишшо засветло: уж давным-давно зима сгинула, вдовица в платке чёренном. Понажарила Марея рыбишны – то сам дед’шко поповыловил: река-т ноне вольная – ’от и закинул удочку: карася видимо-невидимо! Д’ хлебов понапекла, д’ слазила в подпол за наливочкой смородишной: так душеньку и жгёт!

– Ну, спасибо, хозяюшка, уважила! – Захмелел чуток дед’шко, раскраснелся во всю щеку, д’ и Марея разрумянилась, расстегнула пуг’вку. А тут как стук вдруг. Что тако? Ноги в пимы – и пошел к двери. – Да ты заходь – не то избу выстудишь. – Сам идет, эт’ дед’шко-т, а за им человек кой-то, сейчас видно, ученый: очки на носу, бородёнка тошшая.

– Здорово живете, хозяева! – А сам на руки дышит прозябшие. Так промерз – ин стеклы запотели ’он. Стоит что жердь какой вкопанный.

– Здравствуй, мил человек, коль не шутишь. Да ты садись к огню, повечерь с нами, чем Бог послал, испей ’от хошь наливочки.

– Наливочки – эт’ завсегда. Благодарствую, хозяюшка. – И опрокинул стопочку, толь ей и видели. – Эх, ядреная! – И закусил грибком сопливенным.