Читаем Баушкины сказки полностью

Отвел-то оно отвел, но допрежь, как ишшо прилаж’ваться-т зачал к телу белому, он, старик-то самый, накормил ей в три горла не в три горла, а хлеб с салом знатный был… Да ишшо допрежь одёжу ейную мокрущую к огню положил, а сам рубаху суконную с сундука достал – а сундук кованый: на-ко, мол, накинь. А уж опосля и глаз отвел…

И толь утро дерюжку-т тую чёренну с собе скинуло – и старик с-под рогожи ноженьки свои болезные, все в коростах, выпростал – и в пимы. Печь протопил, водицы натаскал, на стол собрал, что Господь послал, – всё как положено – и уж опосля Марею будить стал.

’От сели завтрикать благословясь: Марея гладкая, белоликая д’ пригожая, в уголках глаз толь чуть приметные лучики.

– Эх Марея ты Марея… – И вздохнул старик глыбоко. – ’От скинуть бы годков эд’к полста…

– Да сколь тобе годков, дед’шко?

– Сколь! И кукуша, кады испраш’ваю, уж со счету сбилася… Ты картошки-т с сальцом ешь – всё справней…

– Спасибо, дед’шко, Господь не оставит т’я милостью. – И призадумалась. – А ты сцелишь ли мене, дед’шко?

– Да нешто ты хворая? Ум за разум зашел, эка невидаль. То Господь выправит. Ну, спасибо, отец, за хлеб-соль. – И смёл с бородищи крошечки. – Сыта, Марея, что ль?

– Сыта, отец. – А сама сидит – не двигнется. – Так что же мене делать, отец?

– Работать пойдем. За работою и сцелишься, даст Господь! – А Марея стоит – опустила руки-то.

– Пустота, дед'шко, такая пустота унутре, ин посас'вает под ложечкой. А сама я вся ’от что кринка разбитая…

– Знамо дело, дочка, сосёть. И мене, бывает, посас'вает. Так сейчас тачку в руки – и пошел камни таскать.

– Какие камни, дед'шко?

– Знамо дело, каки. На-ко 'от телогрею, Марея, д' рукавицы ватные, д' тачку бери – и так сколь времечка уж утеряно…

Обрядилась Марея в одёжу нехитрую, тачку в руки – и побрела за дед'шком. 'От бор миновали шажок за шажком – вышли на реку, а там каменьев видимо-невидимо: большущие, неотесанные… А она, Марея-то, покуд'ва ишли, всё слезьми обливалася: не того дожидала, мол, ейна душенька-т… И на что плетется, мол, в телогрее д' ишшо тачку ташшит за собой? И на что послушалась дед'шка? И на что это всё, Господи, вся эта жизня разбитая, проклятущая?..

А как каменья те увидала, крепко призадумалась…

Дед'шко, поди ж ты, и слова не сронил, покуд'ва брели чрез бор, и не обернулся на Марею нисколечки…

– Это ж кто каменья те поразбросал, дед'шко?

– Знамо дело, хто, – похохат’вает. А сам ухватил самый что большущий камень – и в тачку ташшит: там довольнёшенек! И второй туды, и третий… Марея поглядела: никуды не кинешься, потому взялся за гуж – ’от за камень и ухватилася, а тот не дается, высклизнул. – Нич’о, дело сдвигнется. – И подсобил ей, Марее-то: она уж и голову было повесила.

И таскали они каменья те чрез бор, и клали в кучу большущую возля лачужки дед'шкиной. А на что таскали-то?..

– А дом изладим, как на что? Вишь, моя-т изба совсем стала никудышная! Это ж надо, Господь подмогу послал! – И мигнул Марее глазком. – Потому на все Его воля, Вседержителя!

– Стало, сгодилась я тобе, дед'шко? – А сама глаза опустила долу, сронила слезу.

– Знамо дело, сгодилась. А толь не горюй: всё само собой сложится.

– Д’ я не про то, дед'шко.

– И я не про то… Нешто камень тот не чаял под небесье завихриться каким соколом? Аль 'от хошь сосёнка та: тож небось удумала обернуться девицей, пошто тады смолою-т плакала?.. – И погладил седую бородушку, пуще того иньем посребрёную. – Ты камень-т клади-клади: разговор разговаривай, д' промеж тем и дело знай… – И поташшились сызнова.

Так и день прошел. Вечерять сели уж затемно: в брюхе ин звенит, потому тех картох, кои в полдень поели с хлеб'шком, уж и след простыл. Дед'шко с печи чугунок каши вынул: гречная, с сальцом, дух на всю избу – Марея-т, гляди, эвон разрумянилась.

– Ты хлеб бери. Потому без хлебышка и каша пуста. – И оттяпал Марее ломоть не ломоть. Та ест, толь и свист стоит. – Завтрева чуть свет работать примемся. На-ко 'от, чаю-крепчаю испей. – И нолил снадобья в плашку большущую.

– Погоди, дед'шко, – а задышала-то, – я сказать тобе что хочу-т…

– Пей-пей. – Та хлебнула д' в сон и провалилась, что в перину пуховенну. – Знаю я, девка ты не девка, всё про всё. – И сымал с ей одёжу работную, и обряжал ей в рубаху суконную, а на груд'шки пышные д' на ноженьки гладкие толь и глянул что разок – и ни-ни более. – Эх Марея ты Марея… – И задул свечу, и пошаркал к постеле своей стариковской впотьмах.

А утром раным-рано ощерился, ноги в пимы – и пошел печь топить д' водицу носить – всё, как и положено. А Марея глаз-то продрала – да и ахает на всю хату: потому, мол, ни ног, ни рук, ни спины не разогнет, потому ровно вся изломата. Дед'шко толь похохат'вает:

– Эвон что! Знамо дело, топерва небось про дурь-т свою и помышлять не удумаешь! Работа-т, она баба мудрёная: мыслю в тело сейчас и возвернёт, чтоб неповадно было ей под небеса-т завихриться. На-ко 'от картох, д' сальцо на хлеб клади – оно скусней будет, слакомей.

А Марея вся болит, ровно разбитая.

– Сыта, не то?

– Сыта, дед'шко.

– Ну, тады сбирайся, пойдем благословясь.

– Да как же пойду-т нонече?