Читаем Баушкины сказки полностью

А бабы ей: д’ нешто кому-то там нужон твой праведник – царство ему небесное, – ты, де’ть, про Татьяницына полюбовника сказ’вай, ботало ты старое. Что он, как: человек аль зверем выглядывает? Ишь, пошли чесать язычинами, не иначе бесовский промусел! Маланья-т и обсказала все по перво число – бабьи телеса толь и колыхнулись. А Валька Лалыкин – кой черт его принес промеж бабами! – потер лысину, да и сказ’вает. Хаживал, мол, он, Валька-то, Лалыкиных, расхаживал там к одной – тоже ’от вдовая, но до ч’о сладкая! В тем селе жила себе, что по-за окраиной. ’От коня запряг – и тягу к ей, к полюбовнице. А коняка-т чует мужску тоску – ин лягается! А по ему, мол, что буран, что вьюга, что пурга – всё одно к ей несет, потому нету мочи, хушь режь, а хушь живьем ешь, эвон что. А тут что такое: метель откудь ни возьмись! Всё своим помелом, как есть, поповымела, зги, и той, не видать. Заплутал, мол, Валька, совсем завихрился. А куды кинешься? То-то, соколики! Хушь помирай! И толь на тот свет собрался скакнуть – как поутихло всё, прояснилось.

’От едет, стало ’ыть, едет себе: луна на небо язык свой выс’нула, домишки сонные носишки свои повесили, задышали, ишь ты, трубищами: дым, слышь, столбовой. Щец бы ноне навернуть, д’ за щеку! Д’ хорошую стоп’чку дернуть для сугрева, потому морозец что лютай колотит, ин кой кощейко щекотит. А в мошне бутылочка верная.

’От как разухарился, как на морозце-т дернул: хорошо-о-о-о, д’ после уж что харю-т ему разбабанило-о-о-о…

Свернул, куды и сам черт не сворачивал: мол, конь вороной довезет! А конь-т себе на уме: нешто жена-т Валькина его отборным просом не кармливала? Как же, кармливала: в три горла жрал – так там холка, там загривок что: хомут не наденешь! ’От он домой и завихрился. Валька-т в сенцы…

Он-т как себе разумел, Валька-т: мол, тихохонько, д’ ползком – и на полати… Ну, тетка Устинья встренула его… И сватья… На полати-т после он уж вполз ужом каким…

Мизгирёвых девчонка сказ’вала: сказ’вает, мол, за сольцой зашла, а тетенька Устинья д’ бабенька Фетинья… Еле ноги унесла, девчонка-т, д’ соли-т и не вынесла… ’От она, суть-то иде… Мол, хлеб да сольца доведёт до погибели молодца…

А бабы пуще прежнего в раж вошли: он им, Валька, толь палец мизинный казал, а они норовят всю пятерню оттяпать, безмызглые! Ты пошто, мол, Вальша, про Устинью д’ тетеньку Фетинью плетешь, эка невидаль! Ты про полюбовницу сказ’вай! Не Акулька, чай? Она самыя – и такое словцо присовокупил, песий ты хвост, – выставить на бел свет совестно. А и свет, гляди, словно какою пеленой опутался – не иначе бесов промысел…

А поля-т промеж тем не паханы не сеяны – сорняком-травой изошла пашня-т, потому не приласкана, потому стоит без семени, что баба старая…

Полегло село – позасохла крошечка… А и не гляди что крошечка: без крошечки-т, милок, сказ’вают, и коровай не стоит, эвон.

Тут такое подошло: прошел по Руси по всей как есть слух не слух, дух не дух, клич не клич – а толь прознал про то человек один. Что за личность такой, как прознал, то неведомо, потому сокрыто. А буньто сказ’вают, кушал он хлебышко: тихохонько так роток открывал, белый зубок в мягку плоть вонзал. ’От кушать-то он кушает, да и призадумайся. Отер уста-бород’шку и молвил так: кому надобно, услышит. ’От и молвил: закрутил, мол, бес верев’чку, знамо дело, а кончик-т, мол, у Татьяницы, потому с ей вся круговерть пошла. Тот, де’ть, распутает бесов клубок, кто в Татьяницу сам влюбится, д’ лытать ейну любовь кинется. А с им, с человеком-то, в ту пору странник кой-то трапезничал, преломлял хлеб’шко. ’От услыхал он те слова – сейчас и встрепенулся: ушки на макушке. Я, де’ть, мил человек, клубок тот бесов распутаю, потому, мол, полюбилась мне девица Татьяница с первого что словца.

Сказано – сделано. Поклонился человеку странник в ноженьки, за хлеб-соль благодарствовал, поклоны бил, на чело шишку насадил – да и побрел, куды глаза глядят: мол, сама родная выведет. И что ты думаешь, она и вывела, три дни не прошло.

Идет себе человек: и не блудит, и не кружит, и не вьюжит, потому ровно по писаному идет, ровно по красной по ниточке. Вот идет, стало, а навстречь ему сама Татьяница, бесовым румянцем прикрашена. И что ты думаешь? Как увидала – сейчас в ноженьки тому человеку и кинулась: спаси, де’ть, батюшко, всю душу мою, де’ть, бесяка поповымотал. Вот вымолвила – и сейчас румянь дурна на нет сошла: пред человеком тем сызнова встала девица стыдливая, непорочная, потому тот бесов промусел что рукой сняло… а уж чьей рукой, про то нам, смертным, и знать не ведомо.