Читаем Баушкины сказки полностью

А толь пропала вся как есть учительша… Вот сопит себе: как-никак, а ночь на дворе, добрые люди-т почивают, – да пустое всё, потому сон нейдёт, отворачивает. Ну, тётка-т ейная, Устинья-т самая Саввишна (ох и славные шанюшки ставит: ставить-то она ставит, да толь недолго оне и стоят!): чтой-то, слышит, и не всхрапнёт, и не присвистнет племянничка (а там племянничка: мало вон в те ворота не пройдёт!). Сейчас и заподозрила, ведьма ты старая: не спишь, мол, бес тебе ворочает, болезная? Та к ей и кинулась: мол, то не бес, тётушка, сама, мол, знаешь того беса лютого. Да ты что, халда ты, в твои ль дета и при такой ль туше-то про то пришепётывать? Пристыдила по перво число, Устинья Саввишна, пристыдила сердечная. Хотела, дескыть, опару нонече ставить – лыч тобе, выкуси! А той-то всё мало, толь и понатешилась. Да ишшо что удумала: чулочки-т с сундука (то ейно приданое) тяпнула, д’ на ляжку и пошла натягивать – тётка толь и сплюнула: ’от ить черт толстомясая, ин трескается! А та ей: тётушка, а тётушка, как, мол, ты-то с дядь Васильем окрутилася? Да ты что, силушка ты нечистая? Окрутилася! То бес крутит, а мы с покойничком – царствие небесное – в церкву хаживали, как люди-то добрые делают, да службу что целую выстояли, халда ты! А как, мол, тётушка, у вас все сладилось? Да как сладилось, шары твои бесстыжие, – сватался он ко мне, Васятка-т, сватов засылал к тяте с мамою, подаркими одаривал… Тут всплакнула сердечная, потому там такие сапожки сафьянные: все собою красные, а уж что шаль – вот, ей-богу, лишенько… Ох, Вася-а-а, и на кой покинул ты мене, покойничек, уж который годок вдовствую-у-у… И что не жилось тобе со мною, с твоею вдовою-у-у… И завыла, и завыла тётушка – тощий голосок, – потому не сладок, сказ’вают, вдовий что кусок.

Ничего на то не сказала Крысятина: шалочку накинула – и за околицу, поминай как звали. А звали ей не абы как – Василисою свет-Егоровной. Василиса-т она Василисою, да куды уж там до премудрости: связалась чёрт с антихристью. И отец ить, Егорий-т Микитович, и матерь ейная Палагея Саввишна – нонече-т на том свете, потому покойники! – всё люди почтенные, не лыком каким шитые. Разве что Егорий-т сам Микитович кады и пропустит другую стопочку – так то ж с устаточку. Да вот и Палагея Саввишна кады мигнёт дядь Коле Гужеву (то конюх на селе стоял-был: сла-а-авный, сапожки кирзовы, рубашечка красная, в зубах цигарочка), а то, бывало, и поднесёт стопочку, так то по-суседски, не извергь какая: сама ить наливочку-т ставила. Отвёл Господь – не видели покойники, по кой тропочке пустилась во все тяжкие дочерь ихная толстомясая, Василисушка. Так ей сам тятя прозывал, покойничек, кады тяпнет лишнего: Василисушка, деск’ть, детушка, неси, мол, сивушку батюшке, потому душа у мене горит что сушонка нонече. ’От ровно стих складал. Ох и славные были Егорий Микитович да жена его покойная, Палагея что Саввишна, ох и дюжие. Бывало, сама-т, Палагея-т Саввишна, ‘от дядь Коля Гужев явится – а она вся принарядится, вечерять соберёт – любо-дорого, и не налюбуешься. Дядь Коля-т шары свои выпучит, усы толь и покручивает. Эх, знала б покойница, что с Василисушкой станется. Так она прозывала ей: дядь Коля, мол, заявится, Василисушка, – ты дверь-то запри, да отца не пущай, шары его сивушные. Ни за что голубки сгинули. И в кого уродилася, Василиса-т? Халда халдою. Шаль с кистями на телеса – и за околицу. А что удумала-т: старушка одна была-жила старая, сто лет в обед, а в ужин и того более, что карлу какую скривило-скособочило, потому зналась с нечистью: чегой-то там нашёптывала. Вот к ей и кинулась Крысятина, Василиса Егоровна. Уж что она там с ей делала, один пес разберёт, а толь с той поры Чухарёв ровно скрозь земь провалился провальнем: ни слуху, ни духу сивушного. Запропал, стало, пропадом, а сам к Василисе ночами являться и повадился – брыком брыкает, рыком рыкает: ты пошто, мол, сгубила мене, доброго молодца, пошто пришепётывала, хивря ты? Вот явится – и баскалычится, глазком масляным подмиг’вает. Та, Крысятина-т, ни жива ни мертва: оно известно, потому с того света хаживает, сапожки сафьянные, рубашечка красная. Три дни минуло – она с ума и лишилася: лепечет по-бусурманьему: чур-чур-чур!

Э-эх, знавали мы: одна ‘от тоже так ‘от залепетала – и от кого? Что кол осиновый, мужичина-т: ни дому, ни чину. Там пупырушек пупырушком – и того пуще. Распетушился, плешивец ты вшивый. Вошел во плоть что в мешок шило. А она пред им, шельма рыжая, в раж вошла, точно шелком мельтешила. Так ей же и облапошил, д’ ишшо с душонки пальтишонку, что сподтишка сшила, прихватил своей клешней – та вдогонку толь и пшикнула.

А Чухарёва-т харю, сказ’вают, видали не дале как давеча под чужней личиною: чи-и-инно так гармонью за меха наяривал, эвон что.

Ну, эт’ так, разве для присказку. Покаместь пустомесло-т мелется, иной поспеет замес поставить, а иной-который, глядишь ты, пен’чку уж сымает с молока, д’ мысалы утирает, потому по усам текло, а в рот не что попало.