Читаем Банкир полностью

— А как ты к ним попал?

— Долгая история…

— А мы никуда и не спешим. До Москвы — сутки ехать.

— История обычная. Я рос гуманитарным ребенком…

— Каким?

— Сильно умным. Папа — директор объединения, мама — филолог, искусствовед.

— Так ты из тогдашней «золотой молодежи»?

— Скорее — из «бронзовой». А если честно, тогда особо и не делились — золотая молодежь или серебряная… Пацан был как пацан. Наверное, чего не хватало в детстве — так это авантюрности. Короче — я был «очкарик без очков»…

— По тебе как-то не скажешь…

— Ну, не совсем чтобы… Маме хотелось, чтобы я был здоровым ребенком, и она отдала меня в плавание. Считала, что именно этот спорт развивает. Да и море она любила и хотела, чтобы я полюбил его тоже…

— И ты его полюбил?

— Ага. Но потом. А тогда я воду терпеть не мог! Впрочем, в бассейне вода другая… Она там — закрытая, запертая, а в море — живая…

— Ты хорошо плавал?

— А это с чем сравнивать… В двенадцать лет меня записали в неперспективные.

— Чего? Ты вроде не хилый.

— Рост.

— И рост подходящий…

— Нет. Для достижения хороших результатов, для рекордов, пловец должен быть рослым — никак не меньше метра девяноста… Такая тогда пошла разнарядка… А я — никак не дотягивал. Вообще-то это довольно противно — стать бесперспективным в двенадцать…

— Переживал?

— Угу. Порядком.

— Это ерунда! Вот как я переживала, когда в двенадцать была длинная, выше всех мальчишек класса, худая, нескладная, и дразнили меня Швабра!.. А ты, значит, был «очкарик без очков» и жутко комплексовал…

— …до четырнадцати лет. В четырнадцать пошел заниматься боксом. Сам.

Мама была в шоке, но меня выручила молчаливая поддержка отца — он сам в молодости прыгал на ринге, с самим Королевым…

— Это который — академик?..

— Лен, я понимаю, что новое поколение выбрало пепси, но не до такой же степени?!

— До такой! И чем выпендриваться, лучше скажи, кто это такой… Я не была дочкой искусствоведа, у меня мама всю жизнь в районной больнице медсестрой проработала. И музей у нас был один: истории комбеда деревни Куляпино Покровского района. Один из первых комбедов в стране, между прочим… Главная гордость райкома, другой не было. Там, в музее, хранились старый ржавый револьвер, несколько плакатов тридцатых годов и образцы достижений района за период социалистического строительства…

— Извини. Я — дурак.

— Ничего… У тебя было трудное детство. С годами перебулькает.

Спасибо на добром слове…

— Пожалуйста. Дор, да не обижаюсь я! Если у тебя один комплекс, у меня — другой… Я очень многого не знаю, но я буду знать… Если ты мне расскажешь, ладно? — Девушка улыбнулась. — Перерастем?..

— Перерастем.

— Ну вот и славно. Так кто такой Королев?

— Боксер. Когда-то — многократный абсолютный чемпион СССР, еще до войны.

Легенда. Отец за меня вступился: пока пацаны молодые, удары еще не могут нанести серьезного ущерба мозгу, а характер — воспитывают. Учишься не замечать боль тогда, когда тебе это мешает.

— Не самое приятное занятие…

— Зато — полезное. С «большим спортом» главное — вовремя завязать.

— А с девочками — развязать?

— Слушай, ты прямо Ванга!

— А что еще делать спортивному мальчику семнадцати лет, если он покинул «большой спорт»? Или — по девочкам, или — в бандиты, «зеленые» зарабатывать!

— Милая девушка, юноши семидесятых были милы, целомудренны и патриархальны. И к девушкам начинали приставать только после…

— …Восемнадцати?

— Двух бутылок портвейна! Стандарт…

— Романтика… — хмыкнула девушка.

— Ревнуешь?..

— Вот еще! Если бы мне нравились сопливые пацаны — ты бы дальше бегал трусцой! В одиночку! А кто тебя дефлорировал лет «надцать» назад — мне абсолютно безразлично! Я тогда в пеленки писала. И — никаких памперсов, все натурально! А дальше?..

— Дальше… Как там у Владимира Семеновича?.. «Жил я славно в первой трети, двадцать лет на белом свете по учению…» А вообще — была дикая скука.

Знаешь, словно вокруг тебя воздушная плотная стена, и в ней — вязнешь… Будто в нокдауне… Постоянном.

— Знаешь, я читала в одной статье… Это период был такой, двенадцатилетний, по китайскому календарю. Он начался в год Быка, в шестьдесят первом, — начался взлет поэзии, прозы, живописи… Гагарина в космос запустили… В прозе появились имена… И фильмы… «Я шагаю по Москве»

Данелии, комедии Гайдая… Авторская песня… И все это длилось до семьдесят третьего, а потом — потом будто стена опустилась… У «шестидесятников», что блистали прежде, ничего не получалось, даже если хотели, прежние направления искусства превратились в элитарные тусовки, где скорее выясняли, кто гениальнее, чем творили… И во всех сферах — производственное направление!