Бутч не знал, услышал ли Огастес слова Сандэнса, но если бы тот не правил сейчас экипажем, то очутился бы на земле с разбитым в кровь носом.

<p>16</p>

Гарри Лонгбау был красив настолько, насколько могут быть красивы правильные черты лица в сочетании с диким взглядом, но еще он отчего-то казался чересчур тощим и злобным, даже жестоким, и походил на собаку, что рычит, когда подходишь к ней ближе, но идет за тобой по пятам, когда решаешь уйти. Джейн такая жестокость была знакома не понаслышке, она и сама порой ею грешила, но, когда Гарри обозвал Огастеса жабенышем, в ней вскипела глубинная, слепая ненависть.

Другой мужчина оказался братом Ноубла. Сходство было поразительным, даже пугающим. Она так и не поняла, откуда взялись эти двое, и все же была признательна и за вовремя появившийся экипаж, и за быстрый отъезд из порта.

– Ноубл назвал его Гарри, – уныло заметил Огастес. Он тоже услышал колкость насчет новой жены и сына-жабеныша. – Это Строптивый Гарри. Сандэнс-Кид.

– Да. Думаю, ты прав, – сказала она.

– А тот, кого Гарри назвал Рипом ван Винклем… Это Ван, брат Ноубла.

– Которого Ноубл недолюбливает, – подтвердила она.

Ван выглядел так же, как Ноубл, но в его облике недоставало сложности. Он так же, как Ноубл, стриг свои каштановые волосы и так же зачесывал их назад, открывая такой же, как у Ноубла, лоб. Глаза у него были такими же ярко-голубыми, но сидели чуточку слишком близко друг к другу. Он так же двигался, так же улыбался, даже голос его звучал так же, как голос Ноубла.

И все же он был другим.

Джейн поняла это, едва Ван раскрыл рот. Ван был беспечен. Непостоянен.

– Мама, куда мы едем?

Экипаж был крытый, но за окошками по обе стороны проносились нью-йоркские улицы. Недавно прошел дождь, покрыв все дороги слякотью, и Джейн ничего не узнавала. Она дернула за шнурок, вызывая Ноубла, и экипаж вскоре остановился. Ноубл соскочил на землю и распахнул дверцу.

– Они везут нас в «Плазу»?

– Разве не этого вы хотели?

Она кивнула. В животе сворачивался узел, ее тошнило. Голова кружилась так, словно они по-прежнему плыли на «Адриатике». Ноубл тоже выглядел измученным.

– Кто эти люди, Ноубл? – спросила она, хотя в действительности хотела узнать, почему они здесь оказались.

– Мама, я же тебе сказал.

– Гарри Лонгбау… – начал Ноубл.

– Сандэнс-Кид, – перебил его Огастес. – И еще брат Ноубла.

Ноубл кивнул:

– И мой брат. Ван Паркер.

– Вы знали, что они нас здесь встретят? – спросила она.

– Голубка, если бы я знал, что они в Нью-Йорке, то скорее прыгнул бы за борт и попытал счастья с акулами. – Ноубл попробовал улыбнуться, произнося эти слова, но у него получилась лишь вымученная гримаса.

– У вас все в порядке, Ноубл? – спросила она.

Казалось, ее вопрос его удивил, словно он не привык, чтобы кто-то беспокоился о его благополучии. А ведь он наверняка был ошеломлен событиями последних дней не меньше, чем она. И все же он справлялся со всеми трудностями, что обрушивались на них, не теряя своей обычной невозмутимости. Он даже сумел ее рассмешить, когда так легко разделался с полицейскими, шутя разговорил их и без труда избавился и от них, и от лорда Эшли.

Его обаяние обезоруживало врагов и разряжало любую ситуацию. Но последний удар, его прошлое, внезапно представшее перед ним в образе брата и Гарри Лонгбау, оказался чересчур неожиданным. Ноубл хмурился, стискивал зубы, сжимал побелевшие от напряжения губы.

– Я не рад. Пожалуй, больше я пока не скажу. И вот еще, Гас… помнишь, я рассказывал тебе про Сандэнса?

– Про Строптивого Гарри?

– Да. Он не так уж плох. Если честно, он даже полезен, когда нужен верный товарищ, который тебя прикроет. Он стойкий. И чертовски метко стреляет. Мы с ним побывали в разных передрягах и всякий раз умудрялись ускользнуть. Я доверяю ему так же, как доверял бы любому другому человеку. Но он мне не нравится.

– Да. Мне он тоже не нравится, – пробормотал Огастес.

– Насчет того, что он сказал про твое лицо… Мне это не пришлось по душе. И я тебя прошу, подумай хорошенько, что ты ему ответишь, когда он снова сказанет что-нибудь в этом духе. Потому что он обязательно сказанет. Я помогу тебе придумать что-то гадкое и злое, такое же, как он сам. И ты бросишь ему эти слова, чтобы он понял, что с Гасом Туссейнтом такие штучки не пройдут. Но до того… Просто не думай про его слова. Когда-то его любила чудесная, красивая девушка… Вроде твоей мамы. Она любила музыку – и его. Но он плохо с ней обошелся. Он ее упустил. И теперь ненавидит себя за это, и потому теперь стал еще строптивее, чем был раньше. Хотя он и раньше был тем еще строптивцем. Все, что он говорит, – просто гной, что течет из его протухшей души. К тебе эти слова никакого отношения не имеют.

– Ладно, Ноубл.