Читаем Bad idea полностью

После ухода Харда прошло две недели. Первая неделя казалась не принесла никаких изменений, ни эмоциональных, ни душевных. Я просто жила той размеренной жизнью, которую вела до встречи с британцем. В первые дни своего весьма приятного одиночества мне пришлось позвонить в университет и воспользовавшись своим положением выдающейся студентки, попросить о небольшом больничном и это в самый разгар зимней сессии. Репутация хорошей и ответственной студентки сыграла свою роль, и мисс Кёртис сказала, чтобы я не беспокоилась. Получить автоматы почти по всем дисциплинам, когда на тебя молится весь преподавательский состав, легко. Однако в разговоре я все равно ссылалась на недомогание, вызванное сильной простудой, которую мне так и не удалось вылечить до конца. Настойчивый тон Аманды убедил меня в том, что за мои труды перед университетом красивая оценка будет стоять на против всех дисциплин. Настоящая же причина моего отсутствия спокойненько разгуливает по университетским коридорам с самодовольным видом, особо не терзаясь муками совести.

Несколько дней я упорно старалась не замечать саднящего чувства в области груди и не обращать внимания на давящую тишину вокруг, то и дело поглядывая на молчавший телефон. Я жила в своем механическом существовании, делая всё то, что должен делать человек, чтобы оставаться или хотя бы походить на разумное и вменяемое существо: готовила себе еду, не испытывая особой радости ни от готовки, ни от употребления пищи, неоднократно убиралась в доме, несмотря на то, что пыль даже не успевала скапливаться в самых труднодоступных местах, регулярно гуляла и дышала свежим воздухом как послушная собачонка, научившаяся гулять без хозяина. Долгими часами лежала на диване и таращилась в потолок, периодически поглядывая на свой телефон. Я не ждала бесконечных звонков. Я ждала одного единственного звонка. И в этот момент я поняла всем своим существованием, что я скучала по Харду. Нет, хуже! Я не скучаю по Харду, а элементарно страдаю от его отсутствия. Все что я делала самостоятельно, принимая это за нормальную жизнь человека, я позволяла Томасу делать за меня. Он впервые приготовил мне завтрак после утренней ссоры с отцом и моей первой ночи, проведенной в его доме. Хоть он и показывал всем своим видом, что старается не для меня, ему это нравилось. Потом завтрак от британца вошел в привычку и повторялся снова и снова как традиция влюбленной парочки. Хард готовил на моей кухни после безумной ночи в моей спальни, когда он так бесцеремонно и нагло ворвался в мой дом через балкон; в своем доме, когда за кухонным столом я проверяла нашу курсовую; в доме на озере Томас впервые приготовил для меня ужин. Он предпринял попытку даже здесь скрасить плохие воспоминания вкусным завтраком, но всё пошло под откос.

Воспоминания о ссоре с Хардом сжимают моё сердце в холодные тиски и мне хочется тихонечко забиться в угол, и скулить от обиды. Наша словесная перепалка походила на хорошо отрепетированный драматический спектакль двух актеров. За моими репликами полными нескрываемой злости, обиды и боли, брошенных в лицо Харду, следовали насмешливые и высокомерные ответы кареглазого дьявола, парировавшего мои словесные атаки. У каждого из нас была одна цель – причинить боль другому. Мы знали слабые места друг друга. И как это не иронично, я – слабое место Харда; он – моё, и причиняя немыслимую боль своими словами, мы использовали друг против друга всё, о чем когда-то говорили и чем делились в минуты близости. Мы так искусно подбирали и обдумывали каждое следующее слово, что почти не замечали той боли, что приносили нам наши собственные речи. Только когда спектакль закончился, все реплики были сказаны и опустился занавес, мы почувствовали воздействие сказанных слов. По крайней мере я. Ручаться за чувства Харда и пытаться их предугадать – трата времени. Находясь рядом с ним, я не всегда могла разобраться в бушующих и переполняющих эмоциях брюнета. На расстоянии он вовсе казался мне таинственной загадкой, которую мне никогда не удастся разгадать.