– Мамочка, такая заботливая… – от томного, низкого шепота брюнета по телу пробегает приятный, сводящий импульс. Хард впечатывается в мою спину и кончиком носа задевает мочку моего уха, опаляя кожу своим ровным и теплым дыханием. Прокладывает влажную дорожку из поцелуев от ямочки за ухом до плеча. Делаю вид, что меня не трогает выходка брюнета, но рука предательски подрагивает и бутылка падает в раковину, но не разбивается. Это вызывает ухмылку Томаса, которую я чувствую кожей. Льну к оголённому телу Харда. Влажное дыхание британца щекочет ушко, и я полностью прижимаюсь щекой к его губам, прикрыв глаза от наслаждения.

– Не буду отвлекать, мамочка… – тихий скулеж вырывается из груди, а поясницу сводит от приятной тяжести.

Хард отстраняется, уверена, с удовлетворенной улыбочкой наблюдая за моей растерянностью и потерей контроля над собственным телом. Брюнет оставляет меня одну, возбужденную и раздраженную собственной бесхарактерностью, наедине с домашним хаосом…

Глава 28. Майя

У меня выдалась долгая и утомительная ночь. Не по приказу Харда, конечно, я отчаянно убеждала себя в этом всё время, а по собственной воли, целую ночь убиралась в его доме. Ликвидируя все последствия погрома, превращая хаос в прежнюю стабильную и унылую жилую обстановку.

Кухня была первая в моем списке на преображение. Крупные разбитые осколки от тарелок и стаканов, валявшихся по всему полу, я аккуратно собрала руками, отправив их в мусорное ведро. С мелкими осколками пришлось тяжелее и во избежание не нужных травм, я тщательно подмела и вымыла пол, каждую секунду проклиная спящего говнюка, чья вспыльчивость прибавила мне проблем. Но я неоднократно ловила себя на мысли о том, что мне нравилось убираться в доме Томаса. Складывалось впечатление, что я имею право на это обыденное действие, свойственное девушке, которая заботится о своем парне. И если раньше я категорически пресекала любые мысли на тему наших с Хардом отношений, то теперь мне нравилось прокручивать возможное развитие нашей интрижки по другому сценарию. Впервые, я увидела Тома беззащитным и уязвимым, в том состояние, когда могла использовать его в своих корыстных целях. Но всё чего мне не хотелось – это помочь, даже несмотря на то, что британец умудрился со свойственным ему изяществом, нахамить мне. Хард нуждался во мне, если не в регулярных отношениях со мной, когда каждую секунду своего времени он был бы рядом, засыпая и просыпаясь со мной в одной постели или наблюдая, как я сплю, то хотя бы в моем присутствие в его жизни. В противном случае, Томас закончил бы свою мысль. Сказанные слова британца причинили бы мне ожидаемую боль, и я бы ушла. Но этого не произошло и маленькой влажной тряпкой, я протирала стол, надеясь, что отсутствие мелких осколков – это признак хорошей работы, а не зрение, которое меня подводит.

Гостиную убирать оказалось приятнее и интереснее. Колоссальный разгром, разбитые бутылки и стекла на полу с перевернутой мебелью, выдавали яркую и ощущаемую тоску человека, который перевернул всё вверх дном. Я вспомнила надломленный голос Харда, когда он рассказал о своем отце, внезапно смирившегося с тем, что его родной сын плохой человек и переставшего бороться за него, одновременно вставший на сторону женщины, что оставила маленького Томаса. Мне захотелось немедленно ворваться в спальню к брюнету, разбудить, наорать за то, что он использует меня как служанку и поцеловать, вселяя поддержку. Внезапный порыв, возникший в моем сердце, пришлось контролировать и сконцентрироваться на чем-то более реальном и досягаемом, например, на битом стекле от бутылок, которое, как и его ближайшие родственники, отправились в мешок для мусора.

Перевернутый трехногий стол я оставила в том положение, в котором он пострадал от рук Харда, как напоминание о случившемся и возможность вновь поговорить на деликатные темы. Одна из которых – судьба Харда.

Откровенно беседовать с вспыльчивым придурком относительно его будущего – бессмысленная трата времени. Именно поэтому я решила взять ситуацию в свои руки. Убираясь в доме Харда мне пришла в голову гениальная идея, Томас, конечно, бы с этим поспорил, но я рискнула подать документы несносного британца в Художественную академию Цинциннати. Университет считал одним из самых престижных и славился своей образовательной программа. Проблема лишь заключалась в написании вступительного эссе, буквально, определяющего твой дальнейший путь и тебя, как человека.

Всю ночь я потратила на попытки написать что-то стоящее и отражающее Томаса Харда, выбрав одну из предложенных тем: «Что для вас значит искусство?». Пыталась думать, как Томас, представлять его за работой и переносить чувства в момент занятия живописью на себя, формируя их в слова.