Читаем Австриец полностью

— Нет. Конечно же нет. Я напивался постоянно только потому, что это хоть как-то помогало мне справиться со всем, а не потому, что я праздновал, — спокойно ответил я. — Не нужно нас всех ставить в один ряд, думая, что мы все одинаковые, с одинаковыми мыслями и чувствами. Мы все — очень разные люди, доктор Гилберт. Как и вы. Вам вот, например, приносит удовольствие совать все эти фотографии мне под нос — что-то, чем гестапо раньше увлекалось. А вот парень, что приставлен охранником к моей двери, делит со мной те крохи, что ему присылает его семья. Это вопрос человеческого достоинства, как каждый из нас выбирает себя вести, и только.

Он буравил меня своим тяжёлым взглядом какое-то время, затем развернулся, чтобы уйти, но у двери все же повернулся и сказал:

— Нет у вас права учить меня, что такое человеческое достоинство.

Линц, май 1934

— Я не думаю, что у них есть право сделать что-то подобное, Эрнст.

Я бросил на Лизель скептический взгляд, от чего она виновато опустила глаза.

— Доллфусс имеет право делать все, что ему заблагорассудится. Он воображает себя вторым Муссолини, этот кусок… — Я быстро поджал губы, чтобы не выругаться при жене.

Элизабет, похоже, не сильно расстроилась, услышав новости о том, что я лишился работы. Она была так рада моему возвращению, что ей и дела не было до того, что нам нужно было съехать с квартиры всего через несколько дней. Я, по правде говоря, тоже обрадовался, увидев, как её лицо засияло самой радостной улыбкой, как только она увидела меня стоящим в дверях и бросилась мне на шею. Она оказалась идеальной женой, Лизель — любящей, преданной и готовой меня поддержать, когда я больше всего в этом нуждался.

«Может, Гиммлер и оказал мне большую услугу, заставив меня жениться, — думал я, изучая потолок бессонной ночью, пока Лизель безмятежно спала у меня на руке. — И может был в этом определённый смысл — заставлять членов СС жениться исключительно на тех, кто горячо поддерживал партию, а того лучше, на выпускницах Лиги германских девушек».

В конце концов, Лизель не стала кричать и обвинять партию во всех наших бедах, в отличие от моего отца, а напротив, заявила гордым тоном, что я пострадал за благое дело, и что она была более чем уверена, что это была временная ситуация, и что я обязательно найду из неё выход. А до тех пор мы могли жить в доме её родителей, которые будут нас обоих содержать.

Я невольно поморщился при мысли о переезде к моим свекрам. Не то, чтобы они были плохими людьми, вовсе нет; я был даже благодарен, что они щедро согласились предоставить нам крышу над головой, но все же… Мне, с моей любовью к свободе и праву приходить и уходить куда я захочу и с кем я захочу, теперь прийдется жить под их неустанным надзором и контролем. Мне придётся спрашивать у них деньги, и что ещё хуже, отчитываться, куда я их трачу.

«Прекрасно. Просто, черт дери, прекрасно. Чертов Доллфусс! — думал я со всей ненавистью к диктатору, что был ответственен за моё крайне унизительное положение, но затем ухмыльнулся, вспомнив, что на следующей неделе я должен был встретиться с несколькими нашими людьми, включая Бруно, в Вене. — Ну нет, Доллфусс так просто из этого не выберется. Я так легко подобные вещи не прощаю. Мне платить за свои ошибки? Как насчёт того, чтобы ему заплатить за его?»

Последняя тёмная мысль пролилась настоящим бальзамом мне на душу, и я наконец закрыл глаза и начал засыпать, как и мои демоны, свернувшиеся подле моей кровати, их крылья сложены и когти спрятаны до наступления утра, в ожидании того, чтобы я их высвободил.

Нюрнбергская тюрьма, март 1946

На выходе из зала суда охранник подождал, пока я высвободил галстук из-под ворота рубашки и протянул его ему в руки. Перед входом в камеру они сняли с меня ботинки, чтобы я ненароком не задушил себя шнурками, и дали мне простые белые тапки взамен, какие почти все из нас здесь носили. Только Герингу и бывшим генералам армии Йоделю и Кейтелю было разрешено носить высокие форменные сапоги и саму форму, пусть и лишенную всех регалий.

Я лёг на кровать после того, как переоделся в свою «обычную», тюремную одежду и невольно начал завидовать Шпееру, кому хоть было чем себя занять в отличие от остальных. Мой дружелюбный охранник был прав: Альберт Шпеер действительно украсил стены своей камеры замысловатыми рисунками — портретами, пейзажами, городами и архитектурными комплексами, создав свою собственную, черно-белую вселенную, которой восхищалась даже тюремная администрация, а потому Шпееру было позволено рисунки оставить.

— Если бы только я умел так рисовать, как ты, — признался я ему однажды в зале суда во время перерыва между слушаниями. — Какие бы вещи я нарисовал на стенах!

— Например? — Улыбнулся он.

— Австрию. Мои родные места. Горы. Коровы, фермы, маленькие горные хижины, я не знаю. — Я помолчал какое-то время. — Женщину, которую люблю.

— Ты всегда можешь нарисовать это все у себя в уме. Твоё воображение — самая могущественная сила. Просто закрой глаза, и ты все это сможешь увидеть.