— Что ты такое говоришь, «все кончено?» — спросил я, впервые чувствуя, как тревога тихонько начала заползать в душу.

— Ты что, и в самом деле думал, что тебе все это так просто с рук сойдёт, а, сын? Ты думал, это всё игрушки, твоя партия и твои СС?

— Да что ты такое имеешь в виду? — снова повторил я. — Я не понимаю… Они же нас отпустили, отец. Я выиграл.

— Он выиграл, — фыркнул он. — Правительство запретило тебе заниматься адвокатской практикой до конца жизни. Или пока само правительство находится у власти. Конец твоей «блестящей» карьере. Все эти годы, всё, что я в тебя вложил, вся учеба, вся практика — все впустую. Ты теперь никто. Тебе запретили заниматься юридической практикой, что значит, что конец твоему доходу, конец твоей хорошей жизни, твоим ресторанам, твоей новой квартире и машине, потому что ты больше не сможешь себе всего этого позволить. Я и думать не хочу, на что ты собираешься содержать свою жену плюс ко всему, и где вы вообще собираетесь жить. Надеюсь, оно того стоило, твои идеалы и твоя драгоценная партия.

Я сидел, уставившись на него с открытым ртом больше минуты, пытаясь провернуть в мозгу его слова. «Не могло это быть правдой! Не могли они такого сделать! Как могли они запретить мне заниматься адвокатской практикой? Это единственное, что я знаю и умею, единственное, ради чего я так трудился все эти годы… Нет, это какая-то ошибка… Не могут они вот так взять и отобрать мой единственный хлеб… Ну и что мне теперь делать без моей конторы?»

— Ты ведь не шутишь? — тихо спросил я отца.

Он бросил на меня тяжёлый взгляд, разочарованно покачал головой, тяжко вздохнул и снова уставился на дорогу перед собой. Я отклонился назад на своё сиденье, когда жестокая реальность ударила меня со всей силой. Они не могли позволить мне заморить себя голодом, да и казнить тоже не могли, потому как это наделало бы уж слишком много шумихи в прессе, и в австрийской, и в немецкой. Вот и решили вместо этого уничтожить меня другим способом, забрав у меня мою профессию, таким образом навредив не только мне, но и моим товарищам, кому я всегда предоставлял бесплатные юридические услуги. Мой отец был абсолютно прав: без моей практики я был никем.

— Что же мне теперь делать? — озвучил я свою самую главную мысль, говоря сам с собой.

— Не знаю, — отец ответил с желчью в голосе, думая, что я обращался к нему. — Почему бы тебе не поехать в Берлин или в Мюнхен и спросить своего любимого фюрера, не найдётся ли у него какая работа для тебя? Может, ему как раз нужен шофёр или лакей. В конце концов, служить ему — это все, о чем ты всегда мечтал, не так ли? Ну что ж, прими мои поздравления: ты стал на шаг ближе к исполнению своей мечты, мальчик мой.

— Это не смешно, — обиженно ответил я.

— Конечно, не смешно! Как это может быть смешно, когда мой старший сын, на которого я всегда возлагал такие надежды, кому я собирался завещать дело всей своей жизни… — Он задохнулся собственными словами и затряс головой. — Что же ты натворил, Эрнст? Что ты такое натворил? И главное, зачем? Как мне теперь посмотреть твоей матери в глаза? А?! Ну, отвечай же мне!

Я безотрывно смотрел в окно с большим пальцем, стиснутым между зубами. Мне нечего было ему ответить. Ни единого слова.

— Не смей идти и просить у неё денег, тебе ясно? Ты себя в это втянул, вот сам и разбирайся. Ты — взрослый человек. Время платить за свои ошибки.

Глава 14

Нюрнбергская тюрьма, март 1946

— Ещё один заплатил за свои ошибки.

Доктор Гилберт поднёс газету ближе к моему лицу, с фотографией ещё одного повешенного где-то в Польше эсэсовца на первой странице. Я взглянул на имя, но не узнал его. Лицо повешенного было на удивление умиротворенным, и глубоко внутри я надеялся, что он умер мгновенно и безболезненно.

— Вам станет от этого легче? — Я поднял глаза на психиатра, стоявшего надо мной, пока я сидел на своей кровати. Не было у меня сегодня настроения с ним спорить, потому-то я и закончил свой вопрос тем же спокойным голосом. — Когда вы меня повесите? Вам лично от этого станет легче?

— Да, — ответил он без секунды промедления. — Когда всех вас хорошенько вздёрнут, мне станет намного легче. У меня даже уже бутылка шампанского заготовлена по такому случаю.

Я мягко усмехнулся, снова опуская глаза.

— Знаете, кого вы мне напоминаете? Рейнхарда Гейдриха. Это в его духе, сказать что-то подобное. Он всегда праздновал смерть.

— Не смейте сравнивать меня с этим бездушным убийцей!

— А в чем разница между вами двумя? Только цвет вашей формы.

Я взглянул на него, улыбаясь. Было очевидно, что он изо всех сил боролся с желанием ударить меня по лицу.

— Мы вершим правосудие, — проговорил он сквозь стиснутые зубы.

— И это он тоже говорил.

— Да это же вы, кто стал на его пост! Ну и как, вам нравилось людей вешать?