Читаем Австриец полностью

— До смерти?! Ты, жалкий идиот!!! Только послушай себя! Ты смеешь их ставить превыше родной крови?! Превыше своей семьи?! Они же используют вас всех, бестолочей, а вы готовы следовать за ними «до самой смерти!» — Он выплюнул последние слова с неприкрытой ненавистью. — И я вот что тебе скажу: так оно и выйдет! Вот увидишь, в один прекрасный день, когда будешь стоять на эшафоте!!! Но знаешь что, Эрнст, будет уже поздно! Я Бога молю, Бога, в которого я не верю толком, чтобы я не дожил до того страшного дня! Я Бога молю, чтобы твоя бедная мать не увидела того дня, потому как это наверняка убьёт её! У тебя могло хоть немного совести найтись, чтобы хоть её пожалеть, но нет, нет у тебя больше совести, не так ли? Или тебе уже так мозги промыли, что тебе больше и дела нет до своей семьи? Ах да, я забыл. У тебя же теперь новая семья. У тебя теперь есть новые «братья». Твоя Родина и твой фюрер. Как же я надеюсь, что кто-нибудь ему все-таки вышибет мозги, пока этот психопат не привёл всю страну к краху, а он приведёт, помяни моё слово! Подумать только, как он извратил само понятие национал-социализма, что даже старые национал-социалисты, как я и мои товарищи, стыдятся быть хоть как-то ассоциируемыми с его новыми идеями! Но не вы, новое поколение, нет! Вы боготворите его, потому как всё повидали на своём веку и знаете лучше нас, не так ли? Вы прошли через всю войну и знаете, о чем говорите, да? Знаешь что, Эрнст, он вас всех в такую войну втянет, что вы и вправду не выберетесь оттуда живыми, запомни хорошенько мои слова, все вы сгинете. Смилуйся, Боже, над вашими заблудшими душами.

Настолько несвойственные ему религиозные слова, что он пробормотал прежде чем выйти из комнаты, прозвучали ещё более страшно из-за этого. Я потёр горящую щеку о плечо и опустился обратно на стул. Жаль только, что он не понимал, что невозможно мне было уже из всего этого выбраться.

Нюрнберг, март 1946

— Отсюда невозможно выбраться, так что прекратите изучать стены.

Я повернулся на голос за моей спиной. Похоже было, что доктор Гилберт решил сопровождать нас и во время прогулок тоже, как будто видеть его лицо в тюрьме и зале суда было недостаточно.

— Я то же самое сказал вашему другу, Скорцени, как только ему оформили его бумаги, — добавил он с лёгким раздражением при отсутствии с моей стороны моих обычных саркастических ремарок.

— Отто поймали? — Я нахмурился. Мой лучший друг не зря был назван самым опасным диверсантом во всем бывшем рейхе. Его невозможно было поймать, если только…

— Конечно, поймали. Знаете, в чем ваша проблема? Вы, нацисты, слишком много о себе возомнили. Вы привыкли думать, что вы какие-то сверхлюди, неуловимые для нас, «простых смертных», — фыркнул он с издевкой. — Не так уж вы, оказывается, и неуловимы. Даже ваш хваленый глава диверсионного отряда. Взяли мы его.

Я поймал себя на мысли, что уже в открытую улыбался, и отвернулся от Гилберта, чтобы тот не заметил.

— Чему это вы так радуетесь? — спросил психиатр, ещё больше раздражённый моей реакцией, совсем не такой, какую он ожидал увидеть.

— Ничему. Просто приятно узнать, что он жив и здоров, и тоже находится здесь. — Я постарался вложить как можно больше искренности в голос.

Доктор Гилберт поизучал моё лицо ещё какое-то время, все ещё хмурясь, а затем отвернулся и пошёл разговаривать с другими, потеряв весь интерес к моему странно послушному поведению.

Я поднял голову к зарешеченным тюремным окнам, стараясь угадать, в какой из камер держали Отто. В одном только Гилберт ошибался: если Отто так легко попался, то это было только потому, что он хотел попасться, по какой бы то ни было причине. Промозглая, сырая тюрьма, в которую они меня бросили, вдруг показалась местом, полным надежды.

Линц, январь 1934

Я оглядел холодную, сырую, промозглую камеру, насквозь пропахшую плесенью и ржавчиной, в которую они меня бросили на следующий день после моей свадьбы. Не то, чтобы я этого не ожидал, но полагаю, что моя известность как негласного лидера австрийских СС, благодаря моим командирам в Мюнхене и Берлине, начала распространяться слишком быстро, чтобы люди Доллфусса перестали закрывать на это глаза.