Читаем Атаман Платов полностью

По возвращении Землянухина принял Платов. Усадил, стал обо всем расспрашивать. Интересовался каждым пустяком, что да как. В конце беседы спросил:

— Дошли слухи, будто под конец стал ты там бражничать. — В голосе атамана послышалась строгость. — Так ли, Александр Иванович?

— Было дело, ваше сиятельство. От тоски это. А еще из самолюбия…

— Что-о?

— Они там все пытались узнать, крепок ли я нутром. Кубки да черепушки с вином подносили: пей да пей! А я не смел отказывать, чтоб, значится, доказать стойкость казачью. Англицкие питухи скопытились и под столом оказались, а я — на ногах. Все удивлялись очень…

Гудел в тугих парусах ветер, посвистывал в натянутых струнами вантах. У борта шлепала крутая волна, и далеко, к едва заметному берегу уходил белоснежный след.

По вечеру эскадра вошла в бухту Дувра. На подходе прогремел салют.

— Платофф!

— Граф!

— Гетман!

Толпа бросилась к сходням брига, ворвалась на палубу. Увидев блестящего генерала из свиты, приняли его за Платова, подхватили на руки, понесли к сходням.

— Ура Платову! Виват!

— Я не Платов! — отбивался тот. — Пустите меня!

— А где же Платов?

— Он там… На бриге…

— Так ты не Платов, — люди бросились назад.

— Спасите меня, — барахтался в воде генерал.

Внешность Платова, его воинственный вид, тонко позванивающие ордена и медали во всю грудь произвели сильное впечатление. Изумление вызвало бриллиантовое перо на папахе, еще больше — усыпанная каменьями сабля — награда Екатерины за Персидский поход.

Задолго до приезда портреты, выполненные английскими художниками, выставляли на всеобщее обозрение. О нем и лихих донцах слагали рассказы, пели песни. И вот они тут, в Англии, перед глазами многотысячной толпы.

Гостей ожидали два дня, и все это время на дороге из Дувра в Лондон люди дежурили, чтобы не прозевать эскорта. Предприимчивые дельцы ставили у дороги кабриолеты и в них за немалую цену продавали места. — Виват! Виват! — неслось нескончаемо.

Прибывших разместили в лучших лондонских дворцах и гостиницах. Несмотря на охрану, к ним ухитрялись проникать высокочтимые и привилегированные лица, приглашали к себе в дом, на балы, банкеты.

В честь гостей в театрах шли представления, и владельцы наперебой упрашивали непременно присутствовать на постановках. Когда Платов появлялся, весь зал стоя приветствовал его криками восторга и аплодисментами. Были дни, когда он за вечер бывал на двух, а то и на трех представлениях. «Легче на поле боя, чем быть в плену восторженных поклонников и особливо поклонниц», — шутя говорил Матвей Иванович.

В Троицын день, а было это 29 мая, гостей пригласили на традиционные скачки в небольшой городок Аскот, известный своим ипподромом. В этот день съезжались любители скачек изо всей Англии.

Ровно в 12 часов появился принц-регент с высокими гостями: Александром, его сестрой, королем Пруссии. Загремела музыка оркестров, застыли гвардейцы в необыкновенной своей форме: шорты до колен, гетры, надвинутые на брови меховые шапки.

Все внимание многотысячной толпы устремлено на ложу с высокими особами.

Но, странное дело! Там нет тех, кого люди надеялись здесь видеть. Нет Платова и нет прусского генерала Блюхера, прославившегося в последних боях.

— Платова! Блюхера! — скандировала толпа. — Платова!

Первым прикатил в коляске Блюхер. Его доставили в ложу на руках. Потом прибыл и Платов.

Очевидец тех событий русский художник Павел Свиньин так описал появление казачьего атамана: «Платова, который ехал верхом, так стеснили, что не мог он ни шагу подвинуться ни в одну сторону. Всякий хватал его за руку и почитал себя счастливым человеком, когда удавалось пожать ее. Часто пять человек держались за него, каждый за палец и передавали оный по очереди знакомым и приятелям своим. Весьма хорошо одетые женщины отрезали по волоску из хвоста графской лошади и завертывали тщательно сию драгоценность в бумажку. Одним словом, несмотря на пышность и достоинство скачки, для коей нарочно приготовлены были в сей раз лучшие скакуны, несмотря на страсть англичан к сей национальной забаве — никто не обращал внимания на нее… уста всех повторяли: „Платов!“»

Матвей Иванович не успел дойти к своему месту, как послышалась песня. Ее начали стоящие поблизости люди, но с каждой минутой к ней прибавлялись все новые и новые голоса, и она уже звучала гимном.

Матвей Иванович стоял, не понимая слов английской песни, но догадывался, что поют о нем и его донцах, о подвигах, о которых так много здесь писали.

Устроители скачек оценивающе поглядывали на рослого жеребца с мощными ногами, широкой грудью. Один из них обратился с предложением выставить жеребца в забег.