Читаем Аспазия полностью

— Успокойся, — сказал он, — мы предпринимаем только маленькое путешествие для развлечения: морскую прогулку на несколько недель, так как нельзя ожидать серьезного сопротивления Самоса могуществу Афин. Самос, прекрасный город, который тебе понравится. Мелисс — предводитель самосцев, против которого нам придется бороться, как тебе известно, довольно знаменитый философ, с которым ты вероятно с удовольствием познакомишься. Когда мы будем проезжать мимо Хиоса, то посетим твоего собрата, трагического поэта Иона, который живет там.

— Ты хочешь посетить Иона! — воскликнул Софокл. — Вспомни, что он плохо к тебе расположен: ты был его соперником в борьбе за прелестную Хризиллу.

— Мое отношение к человеку, — отвечал Перикл, — не определяется тем, как он ко мне относится, а тем, каким я его считаю. Ион прекрасный человек, он примет нас любезно, несмотря на то, что ты его соперник в трагическом искусстве. И давай лучше поговорим о делах.

Он начал объяснять Софоклу касающееся его нового назначения и если бы, в этот день увидали исписанную Софоклом табличку, то это был бы не набросок новой трагедии, не гимн в честь Эрота или Диониса, — а список новобранцев на флот и богатейших граждан, от которых он должен был потребовать постройки кораблей. От поэтического одиночества в зеленеющей долине Кефиса, он должен был перейти к бранным крикам, к шуму в Пирее, к присмотру за приготовлениями афинского флота, к звону оружия в арсенале. Странное чувство испытывал вначале поэт, окруженный матросами и гребцами. У него звенело в ушах от резких криков лоцманов, от звуков труб и флейт, так как вновь построенные триеры спускались на воду и каждый день происходили испытания скоростных качеств. Но когда, наконец, флот был готов к отплытию и красивые триеры выстроились в гавани, тогда Софокл превратился в стратега и с большим воодушевлением отправился в Самос.

Через несколько недель, в Пирее был прислан корабль с донесением совету и народному собранию от Перикла.

Триерарх этого корабля имел еще и поручение передать письмо Аспазии. В нем он писал:

«Никогда сердце мое не билось так сильно, как в ту минуту, когда я выходил с флотом из афинской гавани. Стоя на палубе корабля, чувствуя ветер Эгейского моря, мне казалось, что я ощущаю дыхание свободы, как будто, я снова владею собою… владею! какое глупое слово — разве до сих пор я не принадлежал себе? Не знаю, а может быть я более принадлежал тебе, Аспазия. Мне казалось, что в эти последние дни я сделался слишком слабым, слишком бесхарактерным. Я почти негодовал на тебя, но, подумав, убедился, что был к тебе несправедлив, что твоя любовь никогда не может действовать на человека усыпляющим образом, что, напротив, она должна возбуждать его к героическим подвигам, что, может быть, она более всего заставила меня покинуть Афины.

Поэтому я перестал стыдиться моей любви к тебе, так же как и желания, которое теперь чувствую, снова видеть тебя, хотя это желание чуть было не сыграло со мной злой шутки. Я застал самосцев не приготовленными, добился там легкой победы и уже собирался возвратиться в Афины. Может быть в этом стремлении играло большую роль желание видеть тебя, — во всяком случае, я не стану отрицать последнего, но вскоре я убедился, что моя поспешность могла иметь дурные последствия: теперь я знаю, что на войне следует спешить выступать в поход, но осмотрительно возвращаться назад. Но к чему сообщать тебе о вещах, которые, конечно, теперь известны всем афинянам? Ведь наш флот горит желанием новой битвы и даже кроткий Софокл, разгорячен огнем Ареса. Я послал его в Хиос и Лесбос, чтобы привести оттуда корабли союзников. Пришли мне известие о тебе и наших друзьях в Афинах через того триерарха, с которым я посылаю тебе это письмо и знай, что я с нетерпением жду известий от тебя. Скажи Фидию, чтобы он не тревожился военным шумом и продолжал свои мирные занятия. Для меня будет самой большой радостью, если по возвращении я увижу, что строительство храма в Акрополе близится к окончанию».

На это письмо Аспазия отвечала следующее: