— Я не знаю, — сказал Перикл, прощаясь с нею, — что мне делать: заняться, кипучей деятельностью, расставшись с тобою, или же, предаваясь идиллическому спокойствию, наслаждаться медовым месяцем?

— Может быть, случится то или другое, или то и другое вместе, — отвечала Аспазия.

В это утро милезианка закрыла свои усталые глаза с сознанием, что она еще более приблизилась к своей цели. Она вспоминала тот день, когда со стыдом должна была бежать из дома Перикла, вспоминала гордую Телезиппу, так дорожившую своим владычеством у домашнего очага, она говорила себе, что ее план близок к осуществлению, что она восторжествует и водрузит знамя свободы на развалинах старых обычаев и предрассудков.

Глава X

— Проходя на днях мимо статуи богини Афины на Акрополе, — говорил старый Каллипид, в толпе, собравшейся на Пирейском рынке, — я видел, что богиня покрыта целой тучей жуков. Это предвещает мир, сказал я себе, но, на следующий день, незадолго до народного собрания, через Пникс перебежала ласка…

— Не предсказывай несчастья, старик, — перебил его голос из толпы.

— Самос станет искать себе других союзников, — возразил старик, — это вызовет против нас возмущение. Спарта может вмешаться и разгорится общая эллинская война. Какое нам в сущности дело, самосцы или милезийцы завладеют Приной!

— Мы должны защищать честь Афин, — с жаром вмешался один юноша. — Самос и Милет, как принадлежащие к союзу, должны представлять свои споры на решение Афин, как главы союза. Самос отказывается, поэтому Перикл в ярости от самосцев…

— И в своей ярости выпросил у народного собрания себе в помощники мягкого и кроткого Софокла! — смеясь сказал один.

— Это благодаря «Антигоне»! — раздалось несколько голосов.

— Он поступил справедливо — да здравствует Софокл!

— Вы ничего не знаете, — сказал, подходя цирюльник Споргилос, которого любопытство привело в гавань. — Вы не знаете, как устроилась вся эта самосская история и кто в сущности завязал ее…

— Да здравствует Споргилос! — раздались голоса. — Слушайте Споргилоса — он принадлежит к числу тех, кто утром знает о чем говорили ночью Зевс с Герой.

— Пусть моя ложь обрушится мне на нос! — воскликнул Споргилос, — если то, что я теперь скажу, не чистейшая истина. Милезианка Аспазия околдовала Перикла, я отлично это знаю, но слушайте: на следующий день, после того как сюда прибыло милезианское посольство, я стоял на рынке и увидел послов, которые оглядывались вокруг, как желающие что-то спросить. Действительно, один из них подошел ко мне и сказал: «Эй, приятель, не можешь ли ты указать нам жилище молодой милезианки Аспазии?» Эти люди вероятно думали, что я не знаю, кто они, но я их узнал бы уже по одним их манерам и дорогим костюмам, если бы не видел их раньше. Я любезно подробно описал дорогу к дому милезианки, они также любезно поблагодарили меня и направились по пути, указанному мною. Начинало уже смеркаться; все они проскользнули в жилище милезианки. Замечайте хорошенько: послы, говорю я вам, втайне вели переговоры с милезианкой, она же сумела возбудить в Перикле негодование против самосцев.

— Вы правы! — воскликнул один из слушателей, Споргилос действительно знает о чем разговаривал Зевс с Герой. Но смотрите, вот идет Перикл и Софокл; они без сомнения разговаривают о новых обязанностях последнего.

В самом деле, Перикл и Софокл ходили между колоннами, погруженные в серьезный разговор.

— Ты поразил афинян, — говорил Софокл, — Перикла считали способным на что угодно, только не на это… Так погрузиться в самое мирное занятие: в любовь к прекрасной Аспазии…

— Друг мой, — улыбаясь отвечал Перикл, — можно ли удивляться, что стратегу не дают покоя лавры, приобретенные его друзьями кистью, стилосом и резцом? Уже давно, признаюсь тебе, испытывал я внутреннее беспокойство, мне казалось, что я один праздней, среди людей деятельных и цепи, связывавшие меня, казались мне почти постыдными.

— Как! — возразил Софокл, — разве ты можешь считать себя праздным, когда ты самый деятельный из деятельных, когда все, что делается и созидается, стало возможным только благодаря тебе!

— Нет, — возразил Перикл, — я не хочу быть только помощником, я хочу действовать сам, а как стратег, я могу работать только мечом. Как мог я не увлечься всеобщим стремлением к славе, которым охвачены все окружающие?

— И на этот раз, ты желаешь разделить свою военную славу со мной? — спросил поэт.

— Да, но не расположение прелестной женщины, — отвечал Перикл, — пристально глядя другу в глаза.

Тот помолчал несколько секунд.

— В моей голове, — сказал он наконец, — кажется просветлело, и я начинаю понимать истинную причину моего выбора в стратеги.

— Все, что происходит на свете, друг мой, — улыбаясь отвечал Перикл, — имеет не одну, а сотни причин и кто может сказать — которая главная?

— Не предпочтешь ли ты оставить меня здесь, а в Самос взять красавицу? — спросил поэт.

Перикл снова улыбнулся.