Читаем Аспазия полностью

— В таком случае это должны быть колонны из масла! — вскричал он саркастическим тоном. — Ха! Ха! Ха! Нечего сказать, прелестные колонны!

— Ты смеешься над этим объяснением, — сказал спутник Перикла, — в таком случае объясни нам сам, почему вы так делаете?

— Потому, что если бы мы сделали иначе, то это было бы отвратительно, ужасно и невыносимо!

Эти слова Иктинос произнес поспешно одно за другим, сверкая на спрашивающего своими серыми глазами, и поспешно пошел дальше.

Все засмеялись.

— Я вижу, — продолжал Перикл, обращаясь к Фидию, — что работы быстро продвигаются вперед, это крайне приятно! Мы должны работать быстро и усердно, должны пользоваться благоприятным временем — стоит начаться большой войне и все остановится, так как может появиться недостаток в средствах, чтобы докончить начатое.

— В мастерских уже усердно работают над слепками и глиняными моделями угловых групп и фриз, — отвечал Фидий.

— Не думаешь ли ты, — спросил Перикл, — обратиться к Полигноту, чтобы и здесь точно так же, как и внизу, в храме Тезея, резец и кисть разделили между собой работу по части украшения? Впрочем, я вспоминаю, ты не совсем благосклонно смотришь на живопись, эту родную сестру ваяния, хотя, может быть, она несколько отстала.

— Я сам юношей занимался живописью, — отвечал Фидий, — но она не удовлетворяла меня, я хотел, чтобы то, что я представлял себе в мечтах, выходило полно, округленно и чисто, а этого я мог достичь только резцом.

— Хорошо, — сказал Перикл, — пусть новый храм Паллады будет украшен только ваянием, чтобы он мог служить памятником лучшего, что мы можем создать. Мы вместе придумаем способ извиниться перед Полигнотом, а затем, когда будет окончен этот храм, посмотрим нельзя ли сделать что-нибудь для храма негодующих жрецов, а также и для небольшого храма богини Паллады, смело возвышающегося на террасе скалы. Я хотел бы, чтобы когда я наконец сойду с поля деятельности, все желания афинян были бы исполнены — тяжело сознание, что так много недовольных мной! Ты улыбаешься?.. Конечно, серьезный и строгий Фидий может довольствоваться только самим собой…

— Это самое трудное, — возразил Фидий.

— Ты не боишься противников, — продолжал Перикл, — берегись, у нас в них нет недостатка. Тебе также завидуют, и то, что ты создаешь, нравится не всем!..

— Афина Паллада никогда не позволит мне трепетать, — отвечал Фидий словами Гомера, указывая рукой на громадное изображение богини.

Затем Фидий удалился, чтобы снова соединиться с Иктиносом, а Перикл с его спутниками продолжал свой обход вершины Акрополя.

Трагический поэт погрузился в разговор с юным игроком на цитре. Он сам был довольно хороший музыкант, но юноша в своем разговоре с ним выказал такие способности, что он, наконец, с удивлением сказал:

— Я знал, что милезийцы славятся своей любезностью, но не знал, что они так мудры…

— А я, — возразил юноша, — всегда считал трагических поэтов Афин за людей мудрых, но не думал, чтобы они могли быть так любезны. Я слишком поспешно судил об авторах по их произведениям. Почему ваша трагическая поэзия до сих пор так мало затрагивала нежные движения человеческого сердца? В ваших произведениях все величественно, благородно и нередко ужасно, но вы не отдаете заслуженного места могущественной страсти, называемой любовью. Умели же Анакреон и Сафо так много сказать о ней, почему же нынешние авторы трагедий пренебрегают изображением в произведениях этого нежного и чистого человеческого чувства?

— Мой юный друг, — улыбаясь, отвечал поэт, — мне кажется, что нежный, крылатый, вооруженный стрелами бог не мог бы найти человека, более достойного для описания его, чем ты. Несколько дней тому назад мне пришел в голову план трагедии, в которой должно быть предоставлено большое место тому чувству, за которое ты так стоишь. Не знаю, стал ли бы я писать эту трагедию, но теперь после твоих слов, а также увидав твой сверкающий взгляд, которым ты сопровождал свои слова, я чувствую себя воодушевленным и вдохновленным.

— Прекрасно, — сказал юноша, — я приготовлю тебе благоухающий венок в день победы твоей трагедии.

— Венок из красных роз! — вскричал поэт. — Я в моих стихах предполагаю воспеть могущество Эрота.

— Конечно, — отвечал юноша, — благодарный крылатый бог, как кажется, желает, чтобы я сейчас же нарвал роз для этого венка.

С этими словами стройный юноша вскочил на выдающийся выступ скалы, в трещине которой зеленел, может быть, столетний большой розовый куст, весь покрытый цветами.

— Берегись, юный друг! — сказал поэт, — ты не знаешь на каком несчастном месте ты стоишь: с вершины этой скалы бросился в море афинский царь, потому что его сын, возвращаясь после сражения с чудовищем, забыл в знак победы поднять белый парус. Впрочем, на этой горе нельзя сделать шагу, чтобы не натолкнуться на какое-нибудь воспоминание прошлого, чтобы не оживить какого-нибудь древнего предания.

— Если ты так смел, мой милезийский друг, — вмешался Перикл, — то следуй за нами через скалу к обрыву, с которого представляется прекрасный вид на всю окрестность.