Читаем Аспазия полностью

Перед входом в храм происходило священнодействие: старое деревянное изображение покровительницы города Афины очищалось и заново одевалось, и эта чистка должна была проходить торжественно, как то бывает во всевозможные религиозные празднества. С изображения были сняты все украшения и платье, и оно было покрыто специально предназначенным для этого покрывалом. Снятое платье должно было стираться назначенными для этого женщинами. В это время к храму запрещалось подходить кому бы то ни было. Но вот чистка окончена. Богиня снова одета. Ее волосы (так как она сделана с волосами) тщательно заново причесаны, тело снова украшено венками, диадемой, ожерельем и серьгами. Особы, принимавшие участие в церемонии, удалились; вскоре на ступенях храма остались только двое разговаривающих между собой — один из них был жрец храма Эрехтея Диопит. Лицо его мрачно. Стоя на пороге храма, он бросает гневный взгляд на толпу рабочих, говор и шум которых кажутся ему дерзновенным нарушением святости этого храма. Род Этеобутадов, из которого с незапамятных времен избирались жрецы храма Эрехтея и помогающие им жрецы Афины Полии, был самым древнейшим из всех жреческих родов во всей Аттике, но в новейшие времена родственный Эвмольпидам жреческий род Деметриев, совершавших элевсинские мистерии, поднялся в аттической иерархии еще выше. Не без тайного негодования переносили Этеобутады эту перемену, но не одно это негодование омрачало расположение духа Диопита. Снова бросив недовольный взгляд на работу Парфенона, он обратился к человеку, стоявшему рядом с ним с видом доверенного и помощника, который был не кто иной, как Лампон, прорицатель, вызванный в дом Перикла, чтобы объяснить случившееся в его имении чудо.

— Спокойствие, — говорил Диопит, — исчезло с этой вершины, с тех пор, как сюда явилась шумная толпа Фидия и Калликрата, и меня не удивило бы, если бы сами боги в скором времени бежали от этого глупого и противного богам дела, так как, разумеется, противно богам то, что они предпринимают: вместо того, чтобы сначала восстановить с новым блеском древний храм Эрехтея после разорения его персами, Перикл и Фидий начинают постройку нового, совершенно бесполезного роскошного храма как раз напротив старой древней святыни. Куда бы я ни взглянул, повсюду поле зрения ограничено этим новым сооружением. О! Я знаю, к чему стремятся эти ненавистники богов: они хотят отодвинуть на задний план старый храм и его богов, они хотят заставить забыть древние благочестивые нравы, они хотят вместо старого храма и старых богов, пренебрегавших роскошью и пустым блеском, поставить таких, которые привлекали бы зрение наружным великолепием, но не возбуждали бы в сердцах божественного страха. Что будет из этого нового храма, из этого Парфенона? Храм без жрецов, без священной службы хвастливая игрушка, цель и место для всевозможных празднеств и, о позор, вместилище сокровищ, хранилище золота афинян, которое они приобретают добром или злом! Только как хранительницу золота, ставят они в храм богиню, и какую богиню! Что такое будет это роскошное изображение из золота и слоновой кости, произведение человеческих рук, тогда как старое деревянное изображение, помещающееся в этом не бросающемся в глаза храме, не есть произведение смертного, стремящегося прославиться: его происхождение божественно, афиняне получили его, как милость богов.

Так говорил Диопит.

— Да, — согласился Лампон, — в настоящее время все простое, древнее, достойное уважения, священное не уважается многими, и скоро смертные захотят подняться выше богов.

Тогда Диопит продолжал, понижая голос, с таинственным видом:

— Перикл и Фидий, уговорившие афинян на эту новую постройку, не знают того, что знаем мы, жрецы храма Эрехтея, что то место, на котором они хотят воздвигнуть новый храм, принадлежит к таким местам, на которых никогда не садятся птицы, а если которая опустится, то умирает, как пораженная ядовитым дыханием. Пусть они строят на этом несчастном месте не благословение, а проклятие будет их уделом… Афиняне привыкли действовать необдуманно — многие не знают отчего это, но нам, Этеобутадам, известно, что Посейдон, побежденный в споре с Афиной Палладой, разгневанный на свое поражение, решился во все времена давать неблагоразумные советы афинянам.

— Да, они неблагоразумны, — согласился Лампон, — и не благоразумен их предводитель, так как слушается советов тех, кого называют мудрецами и друзьями истины. Афиняне слушаются Перикла, а сам Перикл слушается Анаксагора, изучающего природу, который, полагая, что все должно иметь естественные причины, считает богов излишними. Недавно меня призывали в дом Перикла, чтобы объяснить происшедшее там чудо. В имении Перикла родился баран с одним рогом на лбу — я сделал то, что от меня требовали, по всем правилам моего искусства, и Перикл мог бы остаться довольным моим предсказанием, но я получил плохую благодарность, так как Перикл почти ничего не говорил, а Анаксагор, случайно бывший вместе с ним, улыбнулся, как будто мои поступки и слова были глупы и ничего не значащими.