Читаем Аскольдова невеста полностью

И в этом таились свои опасности. Однажды к Белотуру зашел варяг по имени Ольма, прослышавший о его поездке на север и желавший знать, как обстоят теперь дела с торговыми путями по Днепру. Любопытство его было не праздным: еще отец Ольмы когда-то обосновался в Коровеле[42] и вел богатую торговлю мехами, обменивая словенских бобров и куниц на восточное серебро. Князь Ехсар был в это время в отъезде, и Белотуру пришлось принимать гостя у себя. Здесь же, разумеется, находилась и Дивляна, подававшая мужчинам пиво. И Белотур вскоре заподозрил, что Ольма пришел не столько ради бобров и куниц, сколько для того, чтобы посмотреть на загадочную девушку, которую киевский воевода привез из похода и никому не показывает. Позабыв о вежливости, варяг то и дело оборачивался, провожая ее глазами, а когда девушка скрылась за занавеской, которую они со Снегуле для себя повесили в углу, постоянно косился туда.

На саму Дивляну гость произвел отталкивающее впечатление. Это был мужик лет пятидесяти, здоровенный, сильный, не огрузневший с годами. Его седые волосы стояли дыбом надо лбом, лицо покрывали морщины, а выкаченные глаза были налиты кровью, будто у быка. Больше всего Дивляне не понравились его руки: с шишковатыми суставами пальцев и круглыми выпуклыми ногтями, они, казалось, могли сломать, будто былинку, все что ни попадется. Голос у него был низкий, грубый и громкий, и Дивляна у себя за занавеской легко различала каждое слово.

— Что-то не туда ты смотришь, гость дорогой! — с трудом сдерживая раздражение, сказал варягу Белотур. — Бобры и куницы не там, — Он с намеком кивнул на занавеску. — И если ты не по делу пришел, то и не будем время зря терять.

— Где же ты такую-то куницу взял? — Ольма развернулся к занавеске, уже не скрываясь.

— Там больше нет.

— Почем дал?

— У тебя столько нет!

— Откуда знаешь? — Ольма обиделся. — Да у меня столько есть, что я… Продай девку, а! — Он оперся локтем о стол и подался к Белотуру. — Сколько ты ни дал, я вдвое дам!

— Девка не на продажу! — отрезал Белотур.

— Да ты ж ее сам украл! — настаивал Ольма. — Люди говорят, я знаю! Весь Любичевск знает! Да я и сам вижу! Я ее руки видел — нежные ручки, тяжелой работы не ведали! Хорошего рода девка! Найдет ее родня — с тебя голову снимут! А мне отдашь — и спроса нет!

— Дева не продается. Я ее для князя Аскольда везу.

— А с Ехсаром-то поделился! Весь Любичевск знает, люди говорят! Может, и со мной поделишься? Хорошие деньги дам!

— Да поди ты! — Белотур, не выдержав, вскочил на ноги. — Ступай отсюда, Ольма! Девка не про тебя, ни за деньги, никак!

— Деньги мои тебе не хороши! — тоже вскочив и набычившись, заревел Ольма. — Да я и тебя, и твоего князя, я вас в кулаке сожму, только потечет!

Белотур быстро ударил его через стол в скулу, так что варяг отлетел, несмотря на свой немалый вес; пока он с ревом поднимался, на него набросились отроки во главе с Валуном и скрутили.

— Выкиньте отсюда, — тяжело дыша от негодования, приказал Белотур. — Еще раз явишься сюда, бугай неуемный, яйца оторву!

Отроки выволокли ревущего от злости Ольму, шум затих вдали. Дивляна сидела у себя за занавеской, вся дрожа. Некоторое время было тихо, потом занавеска отодвинулась. Белотур стоял и молча смотрел на нее, опираясь вытянутой рукой об угловой столб. Дивляна, слегка пригнув голову, будто виноватая, робко подняла на него глаза.

— В другой раз пусть Снегуля пиво подносит, — только и сказал ей Белотур. — Эх, где же паволока твоя!

Через день Ольма явился снова. Был он смирен и держался слегка заискивающе: то ли сам осознал, что был невежлив, то ли савары из Ехсаровой дружины помогли.

— Не гневайся, воевода! — гудел он, просительно и примирительно поглядывая на Белотура своими выкаченными красными глазами и будто против воли все косясь на неподвижную занавеску. — Вот я тебе подарок принес! — С этими словами он поставил на стол закрытую воском греческую корчагу, одну из тех, в которых возят вино, — поднощение и впрямь недешевое. — Ты думаешь, я медведь неучтивый? Нет, Ольма Хольмстейнов сын, вежество знает. Ты, может, поразмыслил тут? Я тебе такую цену дам, что ты своему князю трех девок купишь! Вот, гляди!

Он махнул рукой отрокам, и те раскрыли принесенный с собой кожаный мешок. Ольма с усилием поднял мешок и опрокинул над столом. На доски хлынула серебряная река — шеляги, одни потертые и старые, другие новые и блестящие, раскатились по столу, и часть посыпалась на пол. Белотур переменился в лице: на глаз тут было тысячи три. За молодую красивую девушку столько дают не ближе булгарской земли, на далекой Юл-реке, но не на среднем Днепре. Ольма и правда готов был не поскупиться.

— Да пойми же ты! — с досадой на упрямца убеждал его Белотур. — Дева не продается. Она не для тебя и не для меня, я ее везу князю Аскольду! И он об этом знает, он ее ждет!

— А если ждет, то чего же не едешь?

— А это не твоего ума дело!

— Не надо тут большого ума! Видно, самому жаль отдавать, вот и застрял тут, как заноза в пятке!