Читаем Арминута полностью

Утром пришло письмо в конверте, подписанном каллиграфическим почерком Лидии, сестры моего отца карабинера. В графе «Получатель» значились только мое имя, фамилия семьи, где я теперь жила, и название поселка. Точный адрес она, видимо, не знала, но и адрес отправителя тоже не написала. Хотя названия улицы не было, почтальон доставил письмо, и мать передала его мне, когда я вернулась из школы.

— Может, я его тоже прочту, так что готовься, — сурово предупредила она.

Она злилась на меня уже несколько дней, с тех пор как Перилли поговорила с ней на улице. Она сказала, что я блестящая ученица и что в следующем году мне нужно будет поступать в лицей в городе. Она как учитель будет следить за тем, какое решение на сей счет примет семья, и, если понадобится, известит социальную службу. Произнеся свою угрозу, она ушла, оставив мать перед почтовым отделением.

— Она собирается заявиться в мой дом и командовать в нем, говорит, что я не умею воспитывать своих сыновей. Чтобы ноги ее здесь не было! — задыхаясь, выкрикнула мать. — Разве я виновата, что ты слишком умная? Между прочим, ты жжешь свет по утрам, когда зубришь свои уроки, а я молчу.

После обеда она велела мне вымыть посуду, хотя сама я из нее не ела, а потом потребовала, чтобы я ее вытерла. Обычно тарелки сушились сами на раковине, но в тот день она нарочно тянула время, чтобы я подольше не могла открыть конверт.

Лидия написала короткую записку. Из сложенного листка выпало несколько бумажек по тысяче лир. Ей сообщили о моем переезде, когда она позвонила, ей очень жаль, но я умная девочка, и она уверена, что мне удастся адаптироваться на новом месте. К сожалению, она очень далеко от меня и занята работой и семьей, иначе давно приехала бы посмотреть, как я живу с настоящими родителями. Ее успокоили, что они люди неплохие, это родственники ее и моего отца. Она знала, что я их дочь, но сочла, что лучше мне об этом не говорить, потому что у нее не было сомнений, что я останусь с ее братом и его женой. Но жизнь иногда приобретает неожиданный оборот.

Далее она задавала мне вопросы, возможно не понимая, что, не указав адреса, она лишила меня возможности на них ответить. А в заключение написала, что планирует приехать ко мне летом, когда у меня будут каникулы. Деньги, конечно, могли мне пригодиться для личных нужд. Судя по всему, она беспокоилась только о моих приемных родителях, как будто не понимала, как я по ним тоскую.

Я так и стояла, зажав листок в руках. Острый гнев волной поднимался из живота, словно изжога. Подошла мать: ее внимание привлекли разлетевшиеся купюры. Она собрала их и протянула мне, попросив дать ей хотя бы пару бумажек. Я бессильно пожала плечами, и она приняла это за знак согласия. В доме в это время больше никого не было. Она наклонилась, чтобы взять что-то в тумбочке под раковиной, где стояли мусорное ведро, полные и пустые бутылки, кучкой валялись дохлые тараканы и пахло плесенью. Она задернула шторку и повернулась. Я стояла перед ней, почти вплотную.

— Где моя мать?

— Ты что, ослепла? — грубо ответила она и указала на себя.

— Другая. Может, все-таки решишься рассказать мне, что случилось? — и я бросила в воздух письмо Лидии.

— Откуда я знаю, где она? Я видела ее один раз, незадолго до того, как ты вернулась. Она пришла поговорить с нами, с ней была ее подруга.

Она тяжело дышала, на верхней губе выступил пот.

— Так она не умерла? — настаивала я.

— А как ты думаешь? При такой-то хорошей жизни можно и до ста лет протянуть! — нервно рассмеялась она.

— Когда она отправляла меня к вам, она была больна.

— Ну, не знаю.

Две спрятанные в лифчик купюры торчали из глубокого выреза рубашки.

— Мне придется остаться здесь навсегда или позже я смогу к ней вернуться? — продолжала выспрашивать я.

— Ты останешься с нами, это точно. Но про Адальджизу не спрашивай. Тебе лучше самой с ней поговорить.

— Когда? И где? Кто-нибудь мне это скажет? — выкрикнула я ей прямо в лицо.

Я выдернула из выреза на ее груди свернутые купюры и разорвала их на куски. Оцепенев от изумления, она не успела остановить меня и что-то предпринять. Она смотрела на меня, и зрачки у нее были черными и неподвижными, зубы и десны обнажились, как у собаки, готовой броситься на врага. Я получила сильную пощечину и пошатнулась. Отступила на шаг, чтобы не потерять равновесие. На полу стояла бутылка масла, которую она вытащила из-под раковины. Я задела ее, и она покатилась по полу. Несколько секунд мы обе, как завороженные, смотрели на желтое и прозрачное пятно, медленно растекавшееся по плиткам и заливавшее осколки стекла и обрывки банкнот.

— В ней оставалось еще полбутылки, и это было последнее масло. В этом году поедешь собирать оливки. Пора тебе научиться зарабатывать себе на хлеб, — проговорила она и начала бить меня по голове, которую, видимо, считала виновницей всех несчастий.

Я прикрывала руками уши, а она старалась попасть в незащищенное пространство, чтобы ударить побольнее.