Читаем Архив Шульца полностью

Был период, когда Шуша панически боялся смерти, но этот страх обычно принимал конкретную форму, и слово “смерть” в сознании не возникало. С четырех до пяти лет он боялся светящейся красной точки, она была видна ночью из окна маминой комнаты, где он обычно спал. Если опустить голову на подушку, красная точка пропадала, но он знал, что она где-то там, следит за ним, готовая сделать что-то ужасное. Родители работали в газете и приходили домой только к пяти утра. Его укладывала спать бабушка Рива. Подоткнув одеяло, она выходила из комнаты и плотно закрывала за собою дверь. Он кричал:

– Щелку!

Бабушка возвращалась.

– Зачем тебе щелка? Надо спать.

– Нет, – кричал он, – там красная точка!

– Какая точка? – не понимала бабушка.

– Красная, – он вскакивал и шлепал босыми ногами к окну, – вот там, смотри!

Бабушка подходила к окну.

– Я знаю, что это такое, – говорила она. – Там железная дорога, это сигнал для поездов. Это хорошая точка.

– Нет, – продолжал он. – Ты не знаешь! Это плохая точка.

– Давай я задерну штору, и ее не будет видно.

– Не задергивай! – вопил Шуша. – Так хуже. Она может подкрасться.

– Стыдно, – говорила бабушка, – большой мальчик, а боишься какой-то красной точки. Завтра мы пойдем с тобой к железной дороге, и ты увидишь, что это такое.

На следующий день они пошли по Гаврикову переулку к железнодорожному мосту. Было еще недостаточно темно, и красная точка не светилась. Бабушка подвела его к рельсам, там стояла железная коробка, на которой было три стеклянных “глаза”, но ни один не горел.

– Это совсем не то, – недовольно сказал Шуша.

Его пытаются обмануть, думал он. Взрослые все- гда врут, но он не поддастся.

Они постояли около железной коробки минут десять, три “глаза” так и не загорелись, и они пошли домой. Но как ни странно, бабушкин план сработал. То ли красная точка больше не загоралась, то ли он о ней забыл.

Через два года Шуша стал требовать от родителей, чтоб его отдали в суворовское училище. Идея, что армия связана с войной, а война – со смертью, ему в голову не приходила.

– Почему в суворовское? – спрашивали недоумевающие родители.

Он и сам не мог объяснить – почему. В детском саду он был чужим, и его не принимали в игры. А когда он увидел в кино одинаковых марширующих мальчиков, он понял, что там он станет такой, как все, и плохие мальчики не смогут не принять его в игру, потому что все будут делать то, что скажет командир. Все, что было хаотичным, непонятным и пугающим в его душе, приобретет ясность и определенность, как только он начнет маршировать с суворовцами – одинаково постриженными, одинаково одетыми и с одинаковым напряжением смотрящими на трибуны.

Шуша продолжал уговаривать родителей отдать его в суворовское, а те уклончиво отвечали “надо подумать” или “надо сначала закончить второй класс”. В какой-то момент Шуша вспомнил, что есть еще нахимовское училище, но решил, что родителям об этом лучше не говорить. Если попросить родителей о чем-то очень хорошем, а при этом есть что-то немного хуже, они всегда выберут то, что хуже, так уж родители устроены. А если они выберут нахимовское, там придется плавать на кораблях, а корабль может утонуть. Шуша отчетливо представил себе, как он захлебывается в ледяной воде, и на этом несостоявшаяся карьера суворовца-нахимовца оборвалась.

“А мое бегство из страны? – думал Шуша, глядя на ночной город из окна своего 20-го этажа. – Это ведь тоже, по существу, поступление в суворовское училище. Бегство от российского хаоса и непредсказуемости в упорядоченность американского среднего класса. А Джей? Ее брак с Социологом – тоже своего рода суворовское училище, попытка справиться с «колготением души» в его холодной правильности”.

Когда отец сообщил матери, что у Милочки родился ребенок и что он к ней уходит, мать сказала: хорошо, уходи. Тут до отца наконец дошло, что вся их жизнь, все, что с ними было за эти сорок три года: записка “Я тебя люблю”, лекции в институте, ночные провожания, “прошу руки вашей дочери”, копание окопов, эвакуация, поиски поезда на станции “Батраки”, гибель брата, рождение детей, похороны родителей, – все это кончено навсегда. Он выпил тридцать таблеток “Летардила” и лег спать. В пять утра мать почувствовала, что что-то не так, и заглянула к нему в кабинет. Он не отзывался. Тут она заметила пустую упаковку и позвонила в скорую, а сама тем временем пыталась привести его в чувство. Через десять минут он открыл глаза.

– Зачем? – спросила она. – Я же сказала: “Хорошо, уходи”.

– Страшно, – пробормотал он чуть слышно. – Страшно разрушать.

Приехала скорая, и его увезли. Мать позвонила Шуше и сказала, в какой он больнице. Шуша примчался на такси как раз, когда его везли на каталке из реанимации в палату. Отец лежал с закрытыми глазами. Он был смертельно бледен. Шуша провел рукой по его небритой щеке. Отец открыл глаза.

– Произошла ошибка! – сказал он неожиданно твердым голосом. – Выпил не то лекарство.

Роль жертвы его не устраивала.

На следующий день Шуше позвонила мамина подруга Ася.