Читаем Архив Шульца полностью

Пестиком, примерно таким, с каким бегал Митя Карамазов, но только с приклеенной надписью pestle, она растерла в мелкую пыль горсть снотворных таблеток, украденных из шкафа родителей. Растерла их в ступе, к которой была приклеена надпись mortar, – только сейчас стало понятно, как похоже это слово на mortal. Надписи и наклейки были на всех вещах и поверхностях ее квартиры. Примерно так же были исписаны и изрисованы стены ее детской комнаты. Ей как будто не хватало внешней поддержки, она экстериоризировала свою память и свои душевные движения, расставляя себе вехи и ориентиры, и когда ее не стало, оказалось, что этих вех и ориентиров так много, что она как бы продолжает присутствовать.

Она спешила распластать себя по стенам и вещам квартиры, предчувствуя, что времени у нее остается мало. На той странице марксовского издания Достоевского, где Митя Карамазов бегает с пестиком, детским почерком было написано: “Ты свинья, Шуша”. Это было двадцать лет назад. Она обиделась на меня за что-то и исписала простым карандашом абсолютно все поверхности в моей комнате словами “Ты свинья, Шуша”. Надпись эта была и на оконных рамах, и на стекле (пальцем), и на наличнике двери, чуть повыше дырки от гвоздя, которым я запирался, ко- гда ко мне приходила ее подруга, надпись была и на полу, и на книжных полках, и на случайно открытых книгах. Видимо, уже тогда она боролась с временем и памятью. Возможно, она боялась, что мы оба забудем об этой обиде, и спешила ее увековечить.

И вот теперь, давно уехав из той квартиры, сменив около десяти мест жительства, до сих пор, перебирая бумаги, листая книги, я время от времени натыкаюсь на эту надпись: “Ты свинья, Шуша”. Разумеется, и мое преступление, и ее обида давно забыты. Свинка – это животное, с которым она идентифицировала себя. Значит, вот уже двадцать лет она говорит мне: “Мы с тобой одной крови, ты и я”. Это было объяснение в любви, длящееся вечность.

На девятый день после ее смерти наступил мороз. Над городом висел розоватый туман. Из уличных канализационных решеток поднимались клубы серого пара. Дорические капители над входом в метро обрастали толстым слоем инея, превращаясь в коринфские. При вдохе нос покрывался изнутри льдинками, при выдохе льдинки таяли, из носа капало, но, не долетев до земли, капли снова превращались в льдинки. Такого мороза, как сообщала “Вечерняя Москва”, не было сто лет, хотя пятнадцать лет назад происходило что-то похожее. Тогда всю зиму мы с ней вставали рано, брали большой серый рюкзак, клали туда носки, тряпку, запасные шнурки, яблоки, бутылку сока и коньки и садились на 45-й или 7-й трамвай. Сорок пятый доходил до лыжной станции, а от нее до входа на каток было совсем близко. Если сорок пятого не было, годился и седьмой. Он останавливался неподалеку от пожарной каланчи 1884 года, напротив конечной (в то время) станции метро “Сокольники”, украшенной фризом скульптора Митковицера. Оттуда мы шли на каток и проводили там не меньше часа. У нее были фигурные коньки, у меня “канады”. За эту зиму мы выучили практически весь репертуар популярных советских песен. Она запоминала все слова, а я все мелодии, так что вместе мы были чем-то вроде каталога советских песен 1963 года. Если бы не разница в возрасте, нас можно было бы считать близнецами.