Читаем Арена полностью

Эдмунд же был наказан: стоял в парадной зале академии, полной портретов генералов, маршалов, эха, лепнины, колонн; обычно в ней проходят балы и сборы, утренние и вечерние; стоял на одной ноге с шести вечера или около того — с перемены, на которой ударил парня двумя курсами старше, — и до одиннадцати; «будешь здесь стоять до отбоя», — сказал сержант роты, мужик незлой, но рассердившийся; ведь с Эдмундом и без того никто не дружил, его невозможно было любить, холодного, молчаливого, эльфа-подменыша из народной сказки, Кая, за которым не пришла Герда; в тот день во всех газетах напечатали новость: скончался дядя Эдмунда, Алекс Сеттерфилд; на фотографии невероятно красивое лицо — тонкое, изысканное, словно ирис, японская каллиграфия; «"…в сумасшедшем доме", — прочитал парень двумя курсами старше, — вот откуда корешки у Эдмунда, немочи бледной»; голос у парня был нарочито тихий, но Эдмунд услышал — хоть и стоял в другом конце коридора, — услышал, будто эти слова сами пришли к нему, будто их принесли ему в письме: конверт на подносе, рука дворецкого в белой перчатке. Эдмунд побежал по коридору, точно собрался прыгать с моста в реку Северн, самоубийца, пустая квартира, машина на автостоянке супермаркета; врезался в этого парня, сшиб с ног, как стол, полный посуды; загрохотало, зазвенело; «да как ты смеешь, — закричал, — гад, гнида, сволочь, мразь!» — и ударил в лицо — как-то так странно, не слева, не справа, а прямо, словно не лицо было впереди, а кусок стены, который нужно пробить, — а за ним поля, свобода; кровь брызнула совершенно, как в японском кино, — во все стороны; все взвизгнули, словно не военная академия, а институт благородных девиц. Эдмунда оттащили сначала в кабинет по соседству — военной истории, где он всё рассказал портрету Наполеона — самой красивой картине на свете — где он изображён на Аркольском мосту, с мечом и флагом, волосы развеваются, тучи клубятся; а потом уже в этот зал — стоять на одной ноге — его, единственного наследника Сеттерфилдов, одной из самых богатых фамилий в мире. Кроме дяди Алекса, у Эдмунда был ещё один дядя, дядя Артур, но он католический священник, военный хирург — и отказался от какой-либо собственности, поэтому всё: деньги, нефть и золото, картины, поместья и парки — доставалось Эдмунду; об этом тоже писали в газете; но Эдмунд не обрадовался; он был раздавлен — он обожал Алекса. Алекс был красив, Алекс рисовал удивительные картины, на которых цвели розы и шёл снег, — как настоящие, Алекс здорово рассказывал про книги, которые читал; по его дому бродили привидения, Алекс пил с ними вино и занимался любовью — все думали, он спятил, а на самом деле Алекс просто умел существовать сразу в нескольких измерениях; Эдмунд приходил к нему несколько раз в гости и всё понял: дядя Алекс — хранитель луча Тёмной Башни, в его доме сходятся миры; в одной зале, например, зеркала были всегда запотевшими — в огромной бальной зале: двенадцать хрустальных венских люстр весом в сто килограмм каждая, потолок в золоте и французских акварелях восемнадцатого века — и зеркала, от пола из нескольких сортов дерева до потолка, по трём стенам, — и вот они всегда были мокрыми, словно здесь танцевала куча народа, несколько сотен человек разом; пахло духами, потом, пудрой, раздавленными цветами; и они там и вправду танцевали — только в другом мире…