Читаем Арбат полностью

Это прозвучало как приговор, не подлежащий обжалованию. И жизнь по инерции вошла в колею, мусор стали выносить через соседний подъезд, народец из дома номер пять поворчал, но смирился. Он был сломлен. Да и устали жильцы писать… Куда еще писать, если приговор вынес сам Бульбулян. Мамука торжествовал! Он отпраздновал эту победу, как Шамиль праздновал победы над генералом Ермоловым, пытавшимся покорить Кавказ сто с лишним лет назад. И что уж говорить о жалких попытках наехать на Мамуку майора доблестной пожарной инспекции Девушкина, человека, достойного медали за редкое искусство проникать за штрафами в самые извилистые арбатские дымоходы. Слаб человек, слаб, особенно ежели у него прекрасный желудок, печень не увеличена и наличествуют замечательные вкусовые рефлексы. Нет, не мог геройский сын огня Девушкин, укротитель пожаров, устоять против грузинской кухни, против сациви, против джанджоли, хачапури, «Мукузани», настоящего «Мукузани», а не того, что разливают из цистерн в бутылки под Карачарово… Левушкин позорно отступил, как отступил бы всякий раб желудка. Маленький кусочек Москвы, тамбур у выхода из подъезда, по негласной договоренности отошел ко владениям Грузии, а за хранение книг, орешков и прочего уличного товара Паша и Миша задрали цены еще круче. Надо было смываться. И Ося стал искать. Самым лакомым кусочком был дом по адресу: Поварская, восемь дробь два, и рядом стоящий особняк, выходивший фасадом на Мерзляковский переулок, а тылом в заветный двор по адресу: Поварская, восемь дробь один. Какие здесь были чудесные по заброшенности подвалы! В самом конце двора стоял сваренный из ржавых кусков железа высоченный, объемистый бункер — хранилище товара Кольки-еврея, торговавшего журналами у входа в почту в двадцати метрах от арки. Ося мучительно завидовал Кольке-еврею, жившему здесь в тенистом дворе, пропитанном миазмами, на правах полной автономии среди задерганных субъектов «федерации арендосъемщиков». У Кольки был брат сварщик, и они пять лет назад на свой страх и риск, заручившись поддержкой вечно пьяного дворника дяди Варфоломея, сварганили этот саркофаг, пестревший размашистыми надписями: «Не мочиться», «Здесь вам не туалет», «Санитарная зона»… Бульбулян обходил этот угол двора, зажимая пальцами нос. Туалетов на всем Новом Арбате было два, то бишь биотуалеты-кабинки. Отец города Лужков — строитель благословенный — слишком рано ушел в политику, не облагодетельствовав ни Новый, ни Старый Арбат клозетами в достаточном количестве. Народ мстил городским властям за небрежение к их естественным нуждам вульгарнейшим и категоричнейшим образом, благо саркофаг Кольки-еврея создавал удобное прикрытие от окон дома по Поварской, восемь дробь два, половину которого занимало какое-то общежитие фонда поддержки то ли китайцев, то ли малазийцев, но первый, самый сырой этаж населяли вездесущие хохлы и молдаване. Каждая пядь сырых подвалов здесь была сдана в аренду. В аренде же был и весь последний подъезд со двора, где дом треснул по шву, лестничные марши покосились, а часть восточного люда была выселена из зиявших гнилыми окнами квартир. Здесь хранили книги и стеллажи пять лоточников: Акула, Барбос, «коржневец» Филипп Филиппович Подмалинкин, член партии «Духовное наследие России», и братья Брыкины. Ося пытался прибиться к ним, но Подмалинкин и братья Брыкины воспротивились.

— Хватит нам во дворе одного еврея, — наложил вето Подмалинкин. — Посели в этот дом еще и Финкельштейна, обязательно вспыхнет международный скандал… Пусть попробует пробиться в соседний дом к Сан Санычу.