— Надо его обязательно приветить, — сказал Курицин оргсекретарю Полубесову, не сочинявшему ничего, но зато слывшему замечательным организатором. Полубесов писателей не любил и даже презирал. Но надо ведь было где-то служить. И он служил в Московской писательской организации. Свой имидж он поддерживал тем, что ежемесячно устраивал в одном из громадных кабинетов на втором этаже распродажи импортных секондхэндовых кофточек, пиджаков и брюк, а в конце каждого квартала — конфискованной обуви. И писатели прощали ему то, что так и не было открыто давно обещанное литературное кафе с дешевым чаем и бубликами, с вечерними трезвыми посиделками.

Как только промелькнула весть, что атаман Заболотов-Затуманов появился в Москве вместе с атаманом из Ставрополья Шуйским, известным историческим писателем, Полубесов послал за ними пригласить на свой день рождения. Приоткроем тайну: родился он в апреле, на день позже Владимира Ильича Ленина, но из политических соображений справлял день рождения раз пять в году.

На празднование пригласили лишь избранных. Столы накрыли в бывшем издательстве «Воскресенье» в Борисоглебском переулке. После третьего тоста за матушку Русь, за батюшку царя Заболотов-Затуманов разоткровенничался:

— Ларионов — шельмец. Он назначен исполнительным секретарем Союза писателей СНГ от лица Сергея Михалкова, тайно продлил аренду ресторанщикам-азербайджанцам на пять лет. Подписал секретарь Иван Шеремет. Упрочили положение азеров. А сами прикидывались такими, понимаешь, патриотами…

— А ведь не имел он юридических полномочий и права продлевать с ними договор, — подливал масла в огонь Курицин. — «Дом Ростовых» принадлежит правительству. Две недели назад суд принял решение забрать «Дом Ростовых» у фирмы «Эфес».

— И Ганичев хорош, — продолжал Заболотов-Затуманов. — Пустил на первый этаж Союза писателей России ресторанщиков, «новых русских»… Все идет с молотка, все писательское имущество. Других путей зарабатывать деньги не ведает. А надо бы книги издавать. Триста издательств в Москве. Люди миллионы гребут. И ни одного писательского издательства. С ума вы все посходили, зажирели, водки много пьете. Пропили мозги. Нет, надо, надо нам, брат Шуйский, вести на Москву казачьи полки. С Путиным воевать пока не будем, а вот за имущество писательское — повоюем. Поддержишь нас, брат Курицин?

— Да я что же, я конечно… Хотя я человек сугубо штатский и малость близорук, — мямлил Курицин и поправлял очки. — Но писательская общественность вас поддержит. Сколько у нас на сегодняшний день членов? — спросил Курицин у Полубесова.

— Две тысячи триста тридцать девять штыков! В том числе и дамского полу, — бодро ответил Полубесов. — Возмущение по причине нищеты и неоплаты больничных листов Литфондом достигло апогея…

— Ну вот и славно, — сказал атаман Шуйский. — Ждите нас после седьмого ноября. Будем брать писательский дом. Заждался Лев Николаевич.

26

Беспорядки в Москве начались с того, что однажды дымчатым ноябрьским утром смотрительница дома-музея Николая Васильевича Гоголя, что на Никитском бульваре, семь, не обнаружила во дворе усадьбы на привычном месте памятника. Вчера Гоголь, как обычно, смирно и задумчиво сидел на бронзовой скамье в неряшливо накинутой на плечи старенькой альмавиве, предаваясь своим невеселым мыслям о мирской суете, а тут взял да и смылся. Некое скрытое недовольство в облике Гоголя смотрительница Дуболетова подмечала уже давно. Иногда утром закрадывалось смутное подозрение, что Гоголь менял позу после прошедшей ночи и едва уловимо преображались черты его лица, но Дуболетова не придавала этому особого значения и приписывала оптический обман недосыпанию из-за хронического храпа мужа. Гоголь просидел на этом месте ровно сорок девять лет, восемь месяцев и семнадцать дней, называли его андреевским по фамилии скульптора, и прежде он восседал на Арбатском бульваре, на том самом месте, где сейчас стоит новый памятник Гоголю — молодому, улыбающемуся жизни и как бы одобряющему все начинания большого ученого товарища Сталина, вождя всех народов, работы архитектора Томского.