Макагонов не перебивал, голос у него был мягкий, как у брамина, он чутко слушал вас по телефону, как терапевт слушает хрипы в груди, и вы ощущали явственно, как ваши слова касаются чудесных раковин его ушей. До вас долетало слабое, чарующее эхо от этих пещеристых ушей. Вы рассказывали и уже тотчас чувствовали, что вас понимают, вас не отторгают, вы для слушателя не инородное тело, а живая плоть и вам сочувствуют, вас диалектически приемлют. Но что мог сделать профессор Павел Петрович Макагонов, аквалангист и исследователь мэрских бюрократических глубин, спускавшийся туда в специальном антигравитационном скафандре.

Рок смиренно поведал профессору грустную повесть о лотках, маленькую историю, выросшую на пыльном, захарканном асфальте, историю ничтожного малого русского бизнеса и малой лоточной войны, больших лоточных страданий и надежд, лоточной феерии нашей «опущенной» жизни, призрачной жизни богатеев и хозяев положения на час, надень…

— Ну что я могу посоветовать, — ответил профессор Макагонов тоном усталого, все повидавшего на своем веку эскулапа, препарировавшего не одну тысячу уродцев рыночного мира. — Мэр не слушает нас. Он велик! А городу нужна оздоровительная процедура чистки кадров. Нужна вивисекция. Нужна кастрация чиновников. И мы работаем над проблемой клонирования честного чиновника-работяги. Остается найти типаж. Живой типаж. А вы не пробовали, голубчик, бросить эти вздорные лотки и заняться чем-то более возвышенным?

— Разведением орхидей? Писанием памфлетов о мэре? — хотел спросить Рок, но вовремя передумал. Линия прослушивалась.

И они бы так никогда и не узнали, если б не лоточная война, что Павел Петрович был действительный член-корреспондент и великий ученый и гуманист. Он приоткрыл им лишь жалкую тень истины. Он и его сподручные аналитики обдумывали, составляли, писали все книги мэра, они были дублерами мэра в космическом полете над безднами перестроек и реформ, его вторым, гуманистическим мозгом, который не слушалась беспокойная, мятущаяся в борениях страстей мэрская душа, зараженная бациллой большой политики. Мэр как бы раздвоился и даже растроился, его сущность то рвалась к изобретательству вечных двигателей, то он видел себя вождем страны и строил для себя комфортный мавзолей с евроотделкой, то восстанавливал в Риме Колизей, то окутывал Москву серпантином дорог, строил храмы и мечети, чтобы еще прочнее оставить по себе народную память и блеснуть заслугами в череде московских градоначальников. Его творческую душу снедало безмерное честолюбие. Он и впрямь был достойный персонаж. Достойный пера Гоголя. Но речь сейчас не о нем. Мы не имеем права перегружать наш творческий ковчег такими тяжеловесными, отягчающими душу и желудок персонажами. Куда занимательнее совершенно особый рассказ о том, как профессор Макагонов Павел Петрович клонировал и впрямь в Москве, в тайной лаборатории в подземелье, «честного чиновника». Прототип, а вернее, типаж он привез из Республики Марий Эл, откуда-то из захолустья, где и вовсе нечего воровать, кроме мышиного помета. И этим «честнягой» он хотел облагодетельствовать Москву в 2003 году. Этот «честняга» должен был совершить истинную нравственную и духовную революцию в русской жизни, потому что, как справедливо было замечено, «кадры решают все»! Но какие кадры и чьи кадры? И повествование об этом мы вынуждены вынести на отдельное, так сказать, обособленное читательское суждение в отдельной повести, имеющей право на жизнь.

25

Иногда Рок ходил на писательские сходки меченосцев в «Ассоциации», в бывшей дворницкой на Большой Молчановке, но там была такая теснота, негде было расслабиться и поговорить по душам, негде было, как говорил Гриболюбов, «отлить душу». Замечено, что человек подзаряжается энергией от себе подобных, он как бы лечится в этой среде, происходит взаимное зализывание ран, взаимное вылизывание шерсти, как в сбившейся вместе собачьей стае, воюющей с другими стаями на городских помойках. Боев не избежать. Шерсть время от времени летит клочьями. Но нужна нора, где можно вылизать раны, где можно обнюхать товарищей по стае, можно поскулить, можно обмозговать предстоящие бои. У наших героев такой норы не было. И что уж говорить, что попусту мечтать о литературном кафе, о тех литературных кафе, которые были в Москве в начале XX века. Писатель тогда, в годы разрухи, был не так одинок, как сейчас, в сытой, зажравшейся Москве приватизаторов.