В возбуждении она размахивает руками и поминутно хватается за вьющиеся короткие волосы.

– В придачу, когда ее отец не вступился за нее и не хочет ее больше в жизни видеть, взрослую женщину запирают в исправительном доме, потому что она в Саудовской Аравии не может существовать без псевдоопекуна. Делаю выводы…

Она глубоко вздыхает и удивленно смотрит на арабских девушек, которые как справляются со всем этим в стране, дискриминирующей прекрасный пол до границ возможного.

– В Саудовской Аравии наказывается изнасилованная, а не насильник. А если в случае изнасилования женщина забеременеет, то она приговаривается к смертной казни, так, что ли? – вопросительно смотрит она в глаза саудовок, а они кивком головы подтверждают ее слова. – Это как-то все стремно! Почему вы с этим соглашаетесь? Не протестуете? Почему мир это одобряет?!

Никто не дает ей ответа. Возмущенная полька хватает свою абаю и, не прощаясь, уходит.

– Такое прятание головы в песок – это молчаливое согласие с беззаконными действиями, – тихонько подключается Аня. – Это согласие со всем беззаконием, которое здесь творится.

– Дорогая! Мы не можем говорить о бесправии, потому что нами правит закон шариата. Вот что! – решает все же Маха сказать что-то в защиту арабских женщин. – А шариат мы не одолеем!

– Если что-то не изменится наверху, то мы, такие маленькие червячки, ничего с этим не сделаем, – вмешивается юристка. – Система требует улучшения и модернизации, но наше общество чересчур слабо, чтобы это выполнить. Нет у нас никаких сил, никакого влияния!

– Почему ты так думаешь? – Марыся уже не выдерживает. – Это просто конформизм. Каждый ожидает чего-то чрезвычайного от кого-то другого, и в результате никто ничего не делает.

Снова воцаряется тишина. Аня потихоньку собирает свои вещи и направляется к выходу. Атмосфера гнетуще тяжелая, и, конечно, никто даже не думает притрагиваться к ужину.

Марыся не собирается щадить никого.

– А как там Марван? Не мог бы он помочь нашей подруге? – она смотрит прямо на хозяек, но они только закусывают губы. – Они ведь что-то чувствовали друг к другу, правда? – беспокоит их Марыся.

– Ты ведь знаешь, что он уехал! – шепчет Маха.

– Но мог и не уезжать!

– Он тоже пострадал, – сестра выгораживает трусливого парня.

– Да, конечно. Был изнасилован, но не сидит теперь в тюрьме. Он ни в чем не обвиняется, и никто его не посадит в исправительный дом!

– Разве это его вина? Ты знаешь так же хорошо, как и я, что в этом виноват закон, который дискриминирует женщин! Все мы пробовали с этим бороться, но до сих пор никакого толку, – Сафиха вспоминает об их совместной акции.

– Я сейчас говорю не о системе и правлении в этой стране, – Марыся чувствует, что должна выбросить из себя все это. – Мне плевать на шариат и все фатвы! Я говорю о чисто человеческих поступках. Почему Марван не вытянет свою девушку из этого ада? Почему он на ней не женится, когда это единственный способ, чтобы она оказалась на свободе?

– Сказал, что не может, потому что утратил к ней почтение. Нужно постараться его понять, – мать встает на сторону сына.

– Что?! – Марыся не может поверить в то, что слышит, а тем более в поддержку его низкого поведения. – Так пусть, по крайней мере, оформит фиктивный брак, а потом с ней разведется!

Ни Маха, ни Сафиха не реагируют на слова подруги, избегают встретиться с ее осуждающим взглядом.

– Что ж, наверняка вы также не хотели бы иметь такую опозоренную развратницу в своей целомудренной семье! – полька употребляет еще более крепкие выражения, поворачивается и в бешенстве выбегает из дома бывших подруг.

Дороги судьбы

Метаморфозы

Магда всю долгую дорогу не произносит ни слова, и принцесса с ней не заговаривает. Ламия выглядит как труп, у нее серые губы и темные круги под глазами. Она сидит неподвижно, жизнь проявляется только в ломании худых длинных пальцев. «Неужели в ней проснулись угрызения совести? Несколько поздно. Желаю тебе, зловредная ты сучка, детоубийца, чтобы чувство вины сжирало тебя до конца жизни, – мысленно проклинает полька. – И чтоб ты, подлая баба, еще жила долго, очень долго». Девушка от ненависти сжимает зубы и тяжело дышит. «Если б я могла, то сама бы разбила тебе лоб! Не сомневалась бы и пяти минут, потому что ты самый дрянной человек, какого я в жизни видела. Нет! Не человек! Ты зверь!»