Читаем Анри Бергсон полностью

Ошибка предшествующей философии, полагает Бергсон, состоит в том, что она брала интеллект в законченной форме, не задаваясь вопросом о его возникновении и развитии. В этом плане столь разные мыслители, как Фихте и Спенсер, исходившие из совершенно различных посылок, согласны между собой, хотя труд Фихте «более философский» и «больше считается с истинным порядком вещей» (с. 197); это одно из редких у Бергсона упоминаний концепции Фихте. И Фихте, и Спенсер «берут интеллект готовым – сжатый или распустившийся, схваченный в нем самом путем непосредственного видения или отраженный путем рефлексии в природе, как в зеркале» (с. 197). Не исследуя генезис интеллекта, прежняя философия то переоценивала его, приписывая ему способность совершенного познания реальности, то неправомерно сужала поле его деятельности, утверждая, что реальность ему недоступна (разные формы скептицизма, а также философия Канта). Между тем, если подойти к интеллекту с эволюционной точки зрения, считает Бергсон, то все встанет на свои места – мы сумеем понять и объяснить и его возможности, и границы. Но для этого теория познания и теория жизни должны действовать совместно; общими усилиями они смогут «решить великие проблемы, поставленные философией» (с. 37), – ведь только так, сообща, они способны объяснить и генезис материи, и генезис интеллекта, представляющие собой взаимосвязанные процессы, а точнее, две стороны одного и того же эволюционного процесса.

Выделяя в этом плане среди множества линий движения жизненного порыва уже не две, а три основные, приведшие соответственно к растениям, животным и человеку, Бергсон спорит с положением, восходящим еще к Аристотелю, о том, что жизнь растительная, инстинктивная и разумная – три ступени развития одной и той тенденции. На самом деле это разные линии, связанные лишь общностью происхождения и характеризующиеся тремя основными свойствами, или функциями: у растений это – чувствительность, у животных – инстинкт, у человека – интеллект. И здесь Бергсон вплотную подходит к важнейшему для него вопросу специфики и природы человеческого интеллекта. Именно тот путь, каким пошел эволюционный процесс, обусловил, полагает он, природу и функции интеллекта, а потому последний генетически ограничен и предрасположен к совершенно определенной роли. Это вовсе не тот интеллект, каким его себе представляла предшествующая философия, каким его показал Платон в своей аллегории пещеры: «Он не должен ни наблюдать проходящие иллюзорные тени, ни созерцать, оборачиваясь назад, ослепительное светило. У него есть другое дело. Впряженные, как волы земледельца, в тяжелую работу, мы чувствуем игру наших мускулов и суставов, тяжесть плуга и сопротивление почвы; действовать и сознавать себя действующим, войти в соприкосновение с реальностью и даже жить ею, но лишь в той мере, в какой она связана с выполняемым действием и вспахиваемой бороздой, – вот функция человеческого интеллекта» (с. 199). Надо сказать, сильное и вполне позитивное описание: интеллект – не чисто созерцательная способность, оторванная от конкретной реальности; он деятелен, включен в человеческое существование. Конечно, и в предшествующей традиции интеллект далеко не всегда представал как созерцательный: скажем, в немецком классическом рационализме сложилось вполне динамическое представление о разуме, который понимался как единство созерцания и духовной деятельности; но по Бергсону, деятельность интеллекта носит иной, конкретнопрактический характер. По словам Ж. Шевалье, Бергсон стремится «вновь поместить интеллект в человека, а самого – человека – в универсум»[330], рассматривать его в единстве с миром, часть которого он представляет и где осуществляет определенные функции.