Несколько иное объяснение Бергсон дал в одной из бесед того же периода. Рассказывая собеседнику, как он использовал свой любимый метод «сопоставления», он привел в качестве примера идею жизненного порыва: «Вот две линии, которым нужно следовать, – с одной стороны, механицизм, с другой – целесообразность; существует ли между ними точка взаимопересечения? Ни идея “чистого движения”, ни идея “направленности к” не достаточны; нужно было искать глубже. Тогда мне пришла мысль: во всяком жизненном движении всегда есть возможность продолжить это движение за пределы актуального состояния. Вот что я хотел выразить “образом”, и я выбрал образ “жизненного порыва”… Этот образ… освещает неясный момент факта жизни и дает почувствовать, что движение “продолжается” в самом себе»[321]. Емкая метафора жизненного порыва столь же неразрывно связалась в сознании последующих поколений с именем Бергсона, обозначая его место в истории философской мысли, как понятие длительности, – возможно, даже более тесно, хотя именно второе он всегда считал центральным. По словам Б. Скарги, эта метафора – из ряда тех, которые П. Рикёр называет «живыми метафорами», но использование их отнюдь не связано с недостаточной концептуальной проработкой. В данном случае как раз метафора работает лучше, чем понятие. Призыв к созданию в философии средств выражения, соответствующих глубине, сложности и подвижности познаваемой реальности, – очень важный момент в бергсоновской концепции. В этом поиске адекватных языковых форм, в обращении к образам и метафорам рождался новый способ философствования, понимания мира и человека[322]. Метафора жизненного порыва в данном плане чрезвычайно плодотворна, несет в себе множество смыслов, и один из них связан с трактовкой Бергсоном причинности. Психологическая причинность, представавшая раньше как «интеллектуальное усилие», теперь становится усилием самой жизни, нацеленным на то, чтобы «добиться чего-то от неорганизованной материи» (с. 152), «подняться по тому склону, по которому спускается материя» (с. 243). Не случайно термин «усилие» и в этой работе Бергсона остается одним из наиболее частых.

Жизнь и материя. Нисхождение или восхождение?

Но здесь звучит уже иная тема – тема материи, которая впервые появилась в «Материи и памяти». Динамический образ мира, создаваемый в «Творческой эволюции» трактовкой реальности как всеобщего взаимодействия, конкретизируется в описании напряженного взаимодействия двух сил – жизненного порыва и материи. Точнее, это два разнонаправленных процесса: «В действительности жизнь есть движение, материальность есть обратное движение, и каждое из этих движений является простым; материя, формирующая мир, есть неделимый поток, неделима также жизнь, которая пронизывает материю, вырезая в ней живые существа. Второй из этих потоков идет против первого, но первый все же получает нечто от второго: поэтому между ними возникает modus vivendi, который и есть организация» (с. 246–247). Жизнь – тенденция «действовать на неорганизованную материю» – в своем развертывании испытывает постоянное сопротивление этой косной материи, представляющей собой угасшие и отвердевшие «отложения» самого жизненного порыва. (Собственно говоря, у Бергсона можно обнаружить два, не особенно согласующихся между собой образа: во-первых, жизнь и материя предстают как разнонаправленные потоки, а во-вторых, материя толкуется как застывшие части субстанции жизненного потока, которые он несет с собой. Но преобладающим является все же первый образ.) В тех пунктах, где напряжение первичного импульса ослабело, – интенсивное становится экстенсивным, временное превращается в протяженное, длительность в пространство.