И, наконец, последний важный для нас отрывок, где уже прямо звучат темы «Творческой эволюции»: «…Равессон показывает нам в начальном процессе создания материи движение, обратное тому, которое осуществляется, когда материя организуется. Если организация есть нечто вроде пробуждения материи, то материя может быть только засыпанием духа. Это низшая ступень, сумерки существования, которое ослабляется и, скажем так, утрачивает свое содержание. Если материя есть “основа природного существования, опираясь на которую все постепенно и во всех областях возвращается – в ходе непрерывного развития, свойственного природе, – к единству духа”, то исходно мы, напротив, должны полагать растяжение духа, рассеяние в пространстве и во времени, конституирующее материальность. Бесконечное мышление “частично уменьшило полноту своего бытия, чтобы извлечь из него, посредством своего рода пробуждения и воскрешения, все то, что существует”» (с. 207). Эти проблемы, обсуждавшиеся еще в «Материи и памяти», – проблемы отношения духа и материи, напряжения и протяжения, Бергсон постепенно встраивал в рамки разрабатывавшейся им эволюционной концепции.

«Психо-физиологический паралогизм»

В сентябре 1904 г. Бергсон выступил на втором философском конгрессе в Женеве – городе, где он провел первые годы жизни и к которому всегда был душевно привязан, – с докладом «Психофизиологический паралогизм». Здесь он вновь обратился к той теме, которая начиная с «Опыта о непосредственных данных сознания» не исчезала из его поля зрения, – теме психофизиологического параллелизма, разделявшегося в то время большинством психологов. В докладе эта тема приобрела особый поворот: подобно тому как Кант в «Критике чистого разума» показывал, что метод рациональной психологии основан на паралогизме[306] (а возможно, и по его примеру), Бергсон стремился доказать, что тезис параллелизма содержит в себе фундаментальное противоречие, софизм в форме паралогизма, поскольку в нем происходит мнимое примирение двух несовместимых утверждений. В целом аргументация Бергсона такова: сторонники этого тезиса, как он показывает, «колеблются от идеализма к реализму и от реализма к идеализму, но с такой быстротой, что получается впечатление неподвижности, как бы сидения верхом на двух системах, соединенных в одну»[307]. Так, вначале реализм и идеализм, говоря о внешних вещах, выбирают две противоположные «системы означения»: идеализм предполагает возможность «отождествления вещи с представлением, выявляющимся в пространстве» (с. 40), а реализм отрицает такую возможность, но затем каждый из них прибегает к «диалектической уловке», т. е. незаметно переходит на точку зрения противника, на которой, впрочем, не может удержаться и возвращается в исходную позицию. Бергсон доказывает, что в рамках каждой из систем означения утверждение параллелизма (эквивалентности) между психологическим состоянием и состоянием мозга заключает в себе противоречие, которое исчезает, только если принять сразу в одном предложении обе системы. Для идеализма это утверждение противоречиво, поскольку для него внешние предметы суть образы, а мозг – один из таких образов и, следовательно, будучи частью, не может давать представления о целом (напомним, что в «Материи и памяти» Бергсон толковал это положение о мозге как тезис здравого смысла и сам на него опирался, опровергая гипотезу параллелизма). В этом случае паралогизм состоит в том, что часть выдается за целое. Но постепенно идеалист переходит к пониманию мозга уже не как образа, а как вещи, т. е. скрытой позади образа его причине, которую он и сопоставляет с представлением, считая их эквивалентными, т. е. соответствующими друг другу. Тем самым он соскальзывает, не отдавая себе в этом отчета, к реализму.