– Простите, если все-таки я задеваю ваши чувства, – сказал он, забыв о камерах, забыв о миллиардах и миллиардах слушателей. – Я только вот что хочу сказать. Понимаете. Мы привыкли к борьбе. Мы расцветаем в борьбе. Мы быстро схватываем – посмотрите, мы уже научились всему, что умеете вы, и даже лучше. Может, мы не справимся с Врагом, но собираемся попробовать. Не хочу сказать, что я что-то обещаю – не имею право ничего обещать, только от своего имени. Но я хочу сказать, что знаю это. Вот и все, – закончил он, – и спасибо за внимание.

Он стоял, упрямо улыбаясь в тишине, пока хичи с камерами не принялись неохотно убирать их.

Послышался гул голосов; Оди не мог понять, что говорят, потому что никто не обращался к нему. Но тут самка, которая вернула ему Дважды, наклонилась на мгновение к своей капсуле и подошла к нему. Она сказала:

– Вот что я должна сказать тебе, Оди Уолтерс Третий. Я посоветовалась с Древними Предками о переводе. Они подтвердили его правильность, поэтому я скажу по-английски.

Она перевела дыхание, пошевелила тонкими, как лезвия, губами, готовясь, и потом, тряся запястьями, сказала:

– Храбрость – это не мудрость.

Мудрость – это соответствующее поведение.

Храбрость иногда равносильна самоубийству.

Вот что велели мне сказать Древние Предки и что хотела сказать я сама.

Оди немного подождал, но продолжения не последовало. Тогда он ответил:

– Спасибо. А теперь, если разрешите, я должен пройти в ванную.

Оди не торопился. Мало того, что к нему заглядывали во все отверстия. У него переполнился мочевой пузырь, но больше всего ему хотелось побыть одному. Он снял капсулу и оставил ее за дверью, потому что не хотел даже присутствия Дважды.

Заполняя мочой тюльпанообразный приемник в туалете, моя потом руки, глядя на свое отражение во вращающемся зеркале, он думал. В голове его все время звучал какой-то ритм. Ему потребовалось десять секунд, чтобы зайти внутрь и закрыть за собой дверь – снаружи тем временем прошло почти полмиллиона секунд – в соотношении примерно сорок тысяч к одному. Пять секунд на то, чтобы расстегнуть ширинку. Примерно минута на то, чтобы помочиться. Еще две минуты на мытье рук и разглядывание лица в зеркале.

Он пытался подсчитать: сколько это всего времени? Сумма ускользала от него. Несколько недель он пытался привыкнуть к арифметике хичи и так и не смог. Но все же он сообразил, что снаружи прошло восемь-девять месяцев, пока он просто пописал.

Странно выглядело его действие вот в каком свете: пока он облегчал мочевой пузырь, во внешнем мире мог быть зачат и рожден ребенок.

Оди открыл дверь и провозгласил:

– Я хочу домой.

Капитан пробился к нему сквозь толпу.

– Да, Оди? – спросил он, отрицательно покачивая запястьями; в данном случае это означало, что он не понимает, но Оди принял это за отказ.

– Нет, я серьезно, – твердо сказал Оди. – Я хочу вернуться, прежде чем все мои знакомые переселятся в дома для престарелых.

– Да, Оди? – снова сказал Капитан. Потом задумался.

– О, понимаю, – сказал он. – Ты думаешь, мы хотим, чтобы ты остался здесь надолго. В этом нет необходимости. Тебя видели. Информация распространилась. Вскоре придут другие люди, они смогут задержаться подальше.

– Значит, я могу улететь? – спросил Оди.

– Конечно, можешь. Корабль готов к отлету. Даже целая флотилия, с припасами, персоналом и Древними Предками. Они вот-вот улетят наружу. Можешь лететь с ними. К тому времени как они преодолеют эргосферу, в наружной Галактике пройдет... – он склонил голову, совещаясь со своим Древним Предком... – в терминах обращения вашей планеты вокруг центральной звезды сорок четыре с половиной года.

8. В ЦЕНТРАЛЬНОМ ПАРКЕ

Пока я слушал, и делал, и говорил, и находился в разных местах, занимался разными делами: слушал историю Оди, нервничал из-за генерала Хулио Кассаты, бродил, встречался – вот что все это время медленно происходило между Кларой и мной.

Я подошел к Джель-Кларе Мойнлин с широкой довольной улыбкой на своем (двойника) лице.

– Привет, Клара, – сказал я.

Она удивленно посмотрела на меня.

– Робин! Как приятно снова тебя увидеть! – Отделилась от мужчин, с которыми была, и подошла ко мне. И когда наклонилась, чтобы поцеловать меня, я вынужден был отстраниться. Есть и недостатки в положении записанной личности, когда плотская личность упрямо пытается продемонстрировать свою привязанность. Плотские люди могут нас любить. Но целовать не могут.

– Прости, – начал я, но у нее на лице появилось выражение сожаления, и она сказала:

– О, дьявол, я забыла. Мы ведь не можем это сделать. Но ты отлично выглядишь, Робин.

Я ответил:

– Я выгляжу так, как хочу. Я умер, знаешь ли.

Ей потребовалась целая минута, чтобы улыбнуться в ответ на мою улыбку, но она с этим справилась.

– Тогда у тебя хороший вкус. Надеюсь, я буду такой же, когда подойдет мое время. – А из-за нее появился Дейн Мечников.

Он сказал:

– Здравствуй, Робин.